Совесть грызет или напугали бедную женщину?

- Разговор пойдет о службе в имении барона Врангеля, - предупредил я.

Женщина в мгновение побелела и бросила испуганный и вместе с тем умоляющий взгляд на мужчину.

- Недолго, - буркнул он, отходя к сараю, но не уходя со двора совсем. Остался, настороженно приосанившись, подпёр плечом стену.

Женщина стыдливо опустила голову вниз. Скажет ли правду или убоится?

Как я не всматривался в подправленные возрастом и тяжёлым трудом черты лица, но не находил ничего схожего. Вроде бы форма лица, но Настасья чуть разворачивалась, и схожесть опять ускользала. Вот, может быть, глаза или нос, но нет... Из того, что мне помнится, совсем разные люди.

- Мы ничего плохого вам не сделаем, но, надеюсь на вашу искренность и рассудительность, - добавил я голосу стали. - Барон попросил сыскать вас...

Она тут же отшатнулась, закрываясь от нас руками, будто бы мы собирались ее схватить и увезти к барону.

- Чтобы узнать одну вещь деликатного свойства.

- Что? - бесцветно пролепетала она, едва слышно.

- Барон уведомил нас о том, что в бытность вашу его крепостной, оказывал вам знаки внимания, - подбирал я слова. - Но обстоятельства сложились таким образом, что вам пришлось покинуть поместье барона.

- Меня не спрашивали, - горько выдохнула она.

- И теперь барон хотел бы достоверно узнать, могли ли вы быть в тот момент... в положении.

Настасья тяжело вздохнула.

- Барон хочет узнать, не родила ли я от него дитятко незаконнорождённое? Не родила. Оставил мне барон на долгую память заместо любви позорное клеймо порченной девицы, что людская молва подхватила с радостью, как только барон натешился.

Больше не стала говорить, стёрла дорожку с щеки и, кивнув мужу, спряталась в доме, откуда доносились детские торопливые голоса.

- Наказал Боженька барона, видать, - после долгого молчания заговорил Тихон. - Ни своих детей, ни вот даже от... нее. Я, признаться, думал на Василину. Больно в ней много всего... не крестьянского. Черты благородные, говор. Характер, - тут он усмехнулся, но быстро спохватился под моим суровым взглядом. - Что-то похожее с бароном. Но с другой стороны, стало быть, и хорошо, что не она.

- Почему ты так думаешь?

- Бастард, хоть признай его, хоть нет, все равно в благородном обществе ниже всех уровнем будет. Как плевел среди зёрен.

Его правда. Но разочарование, словно огонь губительными языкам пламени выжгло всякую надежду, замирая в оглушительной внутренней пустоте. Всё-таки это был бы счастливый случай для Василины.

Встретиться с бароном не удалось. Сразу по приезде обратно в город выяснилось, что за мной уже несколько раз посылали: и на службу, и на квартиру, и даже в усадьбу Ростовцевых.

Ждали по срочному делу в министерстве внутренних дел.

Фантазия автора и нейросети на тему Настасьи:

В одну не уместилось все, поэтому ещё главу понаблюдаем за товарищем сыщиком. В этой может быть не понятно было немного. Но автор все детали обязательно расшифрует, когда придет время.

Набережная в это время не пустовала, какими-то сумасбродными порывами ветра доносились запахи, свойственные рыболовной отрасли. Баржи, торгующие рыбой неподалеку...

Легко взбежав по ступеням крыльца, отворил тяжёлые двери. Совершенно иные запахи и звуки наполняли внушительное здание на Фонтанке. Интерьеры внутри ещё отдавали новизной, но сам дух, которым жило наиболее многочисленное министерство Империи, здесь витал крепкий и суровый, проверяя на выдержку каждого, кого волей судьбы могло занести сюда. А всякий оказавшийся тут - не случайный прохожий, не случайными занятиями занимающийся, который вступая на выбранную стезю принимает неизбежность расплаты.

Сколько всего видели и слышали эти стены, эти лестницы на второй этаж, скольких дел о злых умыслах и трагических событиях стали свидетелями, что недаром стёрлись и намёки на радость и веселье. Время такое, что требует серьезности и внимания даже от стен.

Строгость в линиях, строгость в обстановке, строгость и подозрительность на лицах.

Провожаемый внимательными взглядами, я добрался до самой "тяжёлой" двери.

- Доложу, - остановил меня голос помощника, буквально подпрыгнувшего со своего стула. - Не одни, - многозначительно прошептал он, опасливо оборачиваясь.

И да, стены здесь не любят лишних слов. Могут запомнить...

Помощник, чуть съежившись и сгорбившись, сначала коротко, неуверенно постучал, затем отворив на малую ширину створку, протиснулся внутрь, плотно придавливая дверь обратно. Чтобы ни соринка, ни единый звук не просочились из святая святых.

Через минуту выскочил, раскрасневшийся.

- Велено пропустить немедля. Прошу, - распахнув пошире, держался за полотно двери, как за единственную крепкую опору во всем городе, вцепился мертвой хваткой.

Что ж, пора и мою выдержку проверить на прочность. В службе своей я никоим образом не сомневался в верности ни Государю, ни Отчеству, ни в прилежности, посвящаемой вверенных моему сыску делам. Ни в своей, ни в моих сыщиков.

Что могло быть тогда? Жалоба? Донос?

Могли быть. Чтобы затянуть расследование, чтобы отвлечь, затеять долгу тяжбу.

Но ни в каком из текущих дел в голову не приходило такое, каким бы стал собственноручно заниматься министр.

А иной причины не сыскивалось, потому я терялся в догадках относительно сего внезапного приглашения.

По центру, у противоположной стены от двери, занимал свое кресло Тимашев. В форменном мундире, со взглядом из-под бровей вразлет, с глубокими морщинками, залегающими между бровями, - выглядел внушительно и весьма угрожающе. Редко можно застать Александра Егоровича в скверном духе, кричащим или рассерженным. Внешне всегда спокоен, уверен. Не любил как бросать слов на ветер, так и в целом пустых разговоров, отвлекаться на мелочи.

В комнате министр был не один. По левую руку от него, у окна, сложив на груди руки, стоял граф Шувалов, главный начальник Третьего отделения. Приятная внешность, обходительная манера общения создавали впечатление человека, все свое время проводящего на светских приемах, в многочисленных визитах. Однако, Третье отделение при Петре Андреевиче функционировало ничуть не хуже прежних руководителей.

- Отчего же это вас, уважаемый Александр Яковлевич, днём с огнём не сыскать? - шутливо пожурил Тимашев, ни одной черточкой лица не улыбаясь. Шутка такая, что надо отчитаться об отсутствии в отделении сыскной полиции.

- Проводим расследование, наружное наблюдение...

- То ли самое наблюдение, что велось у дома бывшей крепостной барона Врангеля?

Вот потому и не отправился ни сам, ни отослал посыльного к Василине. Известили бы даже министра...

- Частная просьба барона, - ответил твердо, надеясь обойти необходимость раскрывать подробности.

И удачно. То ли дело ко мне было важным, то ли личная жизнь барона менее всего интересовала Александра Егоровича, то ли занимаемое бароном положение и состояние защищали его от посягательств на сведения о нем деликатного свойства, но Тимашев развивать тему не стал и, переведя взгляд на Петра Андреевича, заговорил о другом.

- Полагаю, вы знакомы с Петром Андреевичем?

Дождавшись моего утвердительного ответа, Тимашев продолжил:

- У Третьего отделения есть поручение к сыскной полиции, - не стал он ходить вокруг да около. Можно было выдохнуть, проверки выдержки не будет, но "поручение" значило, что происходит нечто из ряда вон выходящее, нетерпящее промедления в решении.

Александр Егорович придвинул к краю стола несколько увесистых папок. В разговор вступил Пётр Андреевич.

- Ознакомьтесь, будьте любезны, с материалами, собранными моим отделением. После обсудим ваше участие в деле.

- Присаживайтесь, - Тимашев указал на кресло для посетителей вблизи его стола.