- Василина, я попросил бы вас остаться в гостинице.

- Почему? Что здесь делать?

- От Грушецкого могут новости быть. Да и обременительными вам покажутся наши прогулки.

Я вам скажу, что совершенно точно есть такая интонация или оттенок голоса, может быть в совокупности с чертами лица, проявляющимися в определенный момент, при которых вам доподлинно известным станет неискренность произнесенного. Вот прямо как частички пыли щедро осядет эта ложь на вас. Аж в глазах режет, и хочется отряхнуться, смахнуть с себя эту гадость.

- Вы не это хотели сказать.

Не знаю, кто меня дёрнул так выразиться. Выяснять отношения, когда на кону чьи-то жизни, - последнее дело, и для совсем уж истеричных дам, положа руку на сердце, имеющих на то законные основания. Например, статус жены или невесты.

Но черта, которую лёгкой рукой провел между нами Александр, в мгновение ока выросла до плетеного забора. И это к дополнению ко всем прочим обстоятельствам и преградам. Что-то с отблеском обреченности кольнуло в сердце.

- Не это, - видимо, что-то такое же почувствовал и сам главный сыщик, не зря он дедукцией своей похвалялся. - Мужское одеяние не скрывает полностью ваш истинный образ. Я должен быть уверен в вашей безопасности.

Сиди-ка ты, девица-краса, дома. Чтобы никто не украл. И нос свой никуда не суй.

Все это понятно и должно быть разумно. Забота, внимание и реализация функции защитника в отношении тех, кто в ближнем круге. Своих.

Но осадочек остался.

Мы разъединились. Сыщики отправились по своим сыщиковским делам. Я... А я, прихватив сумку с мелочью, вышла на улицу.

Ну придет Матеуш от Грушецкого. Расскажет мне свои вести. Я их как перетранслирую товарищам сыска? Какими голубями почтовыми? Предупредила портье, чтоб задержал человека, если что, и пошла.

Никаких приключений, разумеется, я не планировала. Добавлять проблем тоже. Так, пройтись на расстоянии вытянутой руки от гостиницы, чтобы не заблудиться, не потеряться, чтобы на виду, в людных местах. Решила проветрить ненужные мысли в голове, которые уже что-то там себе напридумывали, усилились за время поездки. И самое страшное, я стала привязываться к этому миру сильнее, чем того стоило. К вообще жизни здесь, к людям, с которыми свела судьба.

Я все больше и больше думала о Иване Андреевиче, о Тихоне и, бесконечно много, об Александре. Последний, кажется, серьезно оккупировал часть не только мыслей, но и замахнулся пробраться куда глубже. Именно поэтому эта ложь во благо и утаивание задели меня.

Меня волнуют события в жизни этих новых моих знакомств. Я переживаю за них, за их отношение к себе. Сколько раз за эти дни я вспомнила о Виталине? А о родителях? О брате?

А все это неправильно. Не должно быть так. Эта Васька не я. Похожая. Она тоже не очень-то задумывается о своей родне. Но все равно я же не могу быть ей по-настоящему? Человек не может жить две жизни одновременно. Родиться сразу в двух местах. Не может же?

Саксонский сад, кем бы ни были те саксоны, которые его разбили, был равнодушен к моим душевным терзаниям. Зелёные аллеи тянулись в разные стороны, то и дело пересекаясь друг с другом. Мраморные статуи смотрели на прохожих глазами богов и героев прошлого. Фонтан в центре парка ловил каплями солнечные лучи, будто бы только ради него они и существовали.

Парочки дам неспешно прогуливались, переговариваясь и сдержанно улыбаясь. Дети под присмотром многочисленной братии из тётушек резвились на траве.

Все у них тут хорошо и замечательно. Никто не знает и не тревожится, что где-то там пропадают чьи-то дети, а где-то здесь их пристраивают или переправляют куда-то дальше. Все эти беды эфемерны, пока не касаются собственных семей.

Даже местные зверьки в парке ведут себя показательно-прилично. В кустах среди опрятных деревьев прячутся, никого не пугают, на дорожки впечатлительным дамам под ноги не выскакивают. Сидят тихонечко, наблюдают.

Никак только не могла понять, кто это? Слишком большим кажется для белки, зайца... Хотя зайцы бы в парке быстро бы перевелись... Тогда...

Когда я сделала маленький шаг к кромке парковых деревьев, то мой зверек, затаившийся среди веток и листвы, отпрянул в чашу. Резко, испуганно.

Но...

Вы видели когда-нибудь зверьков в живой природе, облаченных в одежду? Вот и я нет. Поэтому намерение не идти за ним, не пугать ещё больше, выбросила из головы за ненадобностью.

Началась наша маленькая погоня. Я не знаю, кто это был, девочка или мальчик. Не успела рассмотреть ни лица, ни одежду толком. Сделала один шаг ближе, и он, развернувшись, припустил вперёд. Небольшой рост и хрупкое телосложение позволяли ему нырять под ветками, уворачиваться от крепких ударов, скрываться за стволами деревьев. Мне же мешало все: корни, паутины, отбивающие такт по моему лицу и плечам ветки-барабанные палки.

Когда я подумала, что, наверное, какая-то сила защищает его от того, чтобы быть пойманным, он вдруг упал. Теперь я точно распознала в нем мальчика. Не старше десяти лет, совсем худой, но при этом одежда, со свежими следами пыли и грязи, новенькая, недавно пошитая. Пшеничные волосы растрёпанные, взъерошенные, но чистые.

Не брошенный и не беспризорный.

Я пыталась удержать его за руку, обнять. Но он отбивался. Брыкался руками и ногами, со всей своей детской силой. Впивался зубами в руки, царапался. Даже пару раз поддал головой в бок.

И все это молча, изредка хрипя и сопя через нос.

Бился так, будто это последнее, что он должен сделать в жизни. Агрессивно, яростно, совсем не похоже на игры буквально в нескольких метрах от нас на красочных полянках.

- Да стой же ты! - шикнула на него, не выдержав очередного болезненного укуса.

Но он ничего не слышал. Возможно и вовсе не знал русской речи.

- Я могу помочь тебе! - крикнула ему. - Не знаю, как это на польском будет...

Не подействовало.

Первым в схватке погиб ремешок сумки. Его просто вырвало с корнем, сумка поползла вниз. Но не до нее было. Мы топтались прямо по ней, пока не сдались застёжка и ткань. Небогатое содержимое незамедлительно высыпалось на землю. Тряпичный кошель, тонкий томик с милыми историями, подарок Александра с одной из станций, ещё какая-то мелочь и деревянный ножичек.

И то ли мальчик решил сдаться, то ли выбился из последних сил, но в этот момент прекратил борьбу, упал на коленки и, закрыв руками лицо, надрывно заплакал.

- Ма... Ма... - неразборчиво бормотал он что-то между тяжёлыми всхлипами.

Так горько, обречённо, никогда такого не видела среди детей. Ни отобранная игрушка, ни разбитый локоть, ни обидное слово не вызовет столько накопленной боли, нашедшей выход в то мгновение в слезах. Таких по-взрослому удрученных.

Пройти мимо такого смог бы разве что человек с камнем в груди.

Несколько минут мы сидели с ним прямо на земле, оба рыдали. Он больше не стал сопротивляться скупым объятиям, уткнулся лицом в мою рубашку, обвивая меня тонкими ручками, и долго ещё не мог успокоиться, пока я гладила его по спине.

Увидь нас кто-нибудь с аллей парка, точно бы кинулся звать местных стражей порядка.

- Все будет хорошо, - повторяла я и ему, и себе.

- А на нем и взаправду есть буквица Аз? - спросил он вдруг хрипло, очень тихо.

- На ком?

- На ножичке.

Парк, который повелел сделать Август Саксонский:

Буквица Аз, ножичек. Если у кого-то сразу сложилась вся картина, то только не у меня. Мальчику пришлось повторить свой вопрос, а для должного понимания он поднял игрушечное оружие с травы и, грустно улыбнувшись, чуть сдвинул пальчиком один из ремешков в сторону. Всего лишь на один-два сантиметра удалось это сделать из-за тугого плетения. Но...

Этого хватило, чтобы заметить неровные края кривоватой первой буквы алфавита. Буква А.

- Антип, - произнес мальчик. - Тут первая буква моего имени.