- Она до недавнего времени жила в Кёнигсберге на попечении моей матери, - начал объяснять Немрих. - Я давно вдовствую. Но мое здоровье в последние годы серьезно ослабло. Мне наш врач рекомендовал источники Бад-Эмса. Насколько затянется лечение никому не известно, поэтому совместно с братом приняли решение перевезти девочку в Россию и... - он прервался на вздох сожаления, - и оформить удочерение на Генриха. Собственно, вот бумаги.

Фридрих проворно для своей комплекции поднялся на ноги и подошёл к секретеру. Откинув верхнюю панель, вынул из кармана жилета связку ключей, отомкнул ключом один из внутренних ящичков и, пошуршав бумагами, достал одну, вложенную в конверт с уже сломанной печатью, и ещё две, слегка измятые с нижнего края.

- Свидетельство о рождении, - передал он бумагу с огромными черными буквами Stadt Konigsberg и длинное каллиграфически выверенное послание немецких представителей государственной власти к тем, кто желает удостовериться в рождении Веры в году 1867. - Документ об отдаче в удочерение и перемене отчества...

- Отчества? - это уже я.

- Да, отчества, - не глядя в мою сторону, как будто вопрос возник сам собой в воздухе, ответил он неспешно, но опять очень выразительно, чтобы не оставалось сомнений в тяжести принятого решения, вздохнул Фридрих. - Вера Генриховна.

Фух. Вот это поворот.

Бывало ли с вами такое? Казалось бы, всё, задача выполнена, грандиозная тайна раскрыта, самое сложное и трудное позади, закончить с деталями и готово. Свободен. Но, странная штука, положенное удовлетворение от завершения не приходит.

Вот совсем. Как зияла мрачным туманом неизвестности финишная прямая, так и не стало на ней светлее и понятнее.

Нелогично. Так же нелогично, как и отдавать брату дочь в удочерение со сменой отчества с целью рвануть на лечебные воды немецкого курорта. Такое можно было бы допустить, если бы при смерти был отец... Однако, Фридрих вполне себе жив.

Нет, понятно, что "жив" - это все условно. Сегодня жив, завтра не очень, особенно после пятницы вечера и встречи с друзьями. Но, согласитесь, вот так вести размеренную беседу с, по сути, малознакомыми людьми, зная, что срок твой вышел, надо иметь большое мужество и смирение. Я бы не смогла.

С другой стороны, перестает быть странным внезапный побег Генриха к доходному дому Антонова после моего неловкого сообщения о дочери. Мало ли там какие дела, но, как факт, дочь-то номинально уже была, хоть и неродная.

И вроде сходится, и в тоже время, чувствуется недосказанность. Что-то такое, что тщательно прикрыто красивой вуалью. Что-то не то. Не так.

Мои сыщики, наверное, тоже не поверили документам. Александр покрутил, повертел бумагу и отдал своему помощнику. Тот не стал стесняться, даже понюхал листы.

- А давно ли подали прощение?

- Да недели как три назад, - растерянно отвечал Фридрих, с изумлением наблюдая за носом Тихона, исследующего периметр каждого документа.

- Быстро, однако, получили свидетельства.

- Быстро, - согласился мужчина. - Знакомства иногда выручают.

- Скоро ли вам отправляться в путь? Ваша дочь сможет перенести разлуку с отцом?

- На днях уже. Она мала ещё, чтобы горевать об отъезде родителя. Полагаю, Ольга Константиновна окружит ее необходимым материнским теплом и заботой.

Ольга Константиновна - это жена Генриха Карловича.

- Все в порядке? - уточнил с лёгкой улыбкой Фридрих, когда ему подали обратно обнюханные бумаги. - Я был уверен, что дочь Федорова звали Катериной. Поэтому, уж вы меня простите, но она никак не может быть моей Верой.

Будто бы только по именам людей различают. Тут бы очную ставку провести. Поставить ребенка в центр, пригласить братьев Немрихов, чету Федоровых и спросить: "Господа, ну чья дочь-то на самом деле?"

Хотя у Немриха же документы... Можно сказать, неопровержимые доказательства. Не прячет же он ещё какую-нибудь трёхлетнюю дочь...

- Да. Не теряли ли вы золотой перстень с надписью "Pax"?

Фридрих опустил голову, будто бы занялся своими бумагами, переложил из одной руки в другую, что-то в конверт убрал.

- Не припоминаю такого, - наконец, выдал он, глядя прямо на Александра.

- Благодарю, - Александр поднялся, следом за ним и мы с Тихоном.

Откланялись и покинули общество Немриха. В молчании дошли до лошадей. И опять неведомым мне образом совершенно явственно ощущались эмоции главного сыщика. Негодование, злость, бессильную ярость.

Понятное дело. Это мне повезло, что Вера отыскалась так просто-запросто. А Фёдоровым-то что сказать? Цепочка оборвалась, надо новую версию прорабатывать и искать, а время идёт. Может её голодом морят или где-то в холодном подвале держат...

Но сказать слова поддержки или что-то вовсе отстранённое, про погоду, например, которая, кстати, заметно ухудшалась, язык не повернулся. По-моему, заикнись я на любую тему именно сейчас, то Александр сожжёт меня взглядом, как отпетого еретика или рыжую ведьму на костре. Тихон, к слову, тоже хранил обет молчания.

Рядом со Снежинкой мне галантно подали руку, подсадили в седло, подали поводья... И все молча... Аж мурашки по коже... Брр.

Вот, если бы он скрипнул зубами, нахмурил брови или что-то в таком духе, было бы не так гнетуще. Ладно, про зубы - это ещё разумно. Не скрипеть ими. Всё-таки время, знаете ли, ещё такое, когда особенно не научились ещё зубы лечить. У дантистов на вооружении пока только ручные дрели. Поэтому зубы стоит поберечь.

Но я вам говорила уже, что характер у меня такой себе? В общем, надолго меня не хватило.

- Где же теперь искать Катерину? - ливанула я масла в огонь.

Александр пригладил белоснежную гриву и поднял на меня взгляд.

- Мы ее видели сегодня, - у масла срок годности вышел видимо, потому что парадоксально, но Грандмастер вдруг вернулся в умиротворённое состояние. - Сейчас.

- Это была Вера, - напомнила ему.

- Тихон, что скажешь по документам. Хороши ведь, да? - усмехнулся Александр.

- Отменные, - подтвердил Тихон. - Я таких подделок не видывал ещё. Ни одного изъяна.

- А кто с таким делом может услугу оказать? Тот самый делец, занимающий комнаты на четвертом этаже доходного дома Антонова. Но сам бы он, разумеется, не отправился бы бумаги везти в эту глушь. Снарядил бы кого-то из необременённых любопытством, готовых, возможно, за денежное вознаграждение с задачей управиться, но и не из простого люда... Я бы послал кого-то вроде... Микишина. Да, Тихон?

- Зачем всё это, не возьму в толк? - Тихон вдру сник. - Дитято-то как будет? Без матери родной теперь.

Ничего не понимаю.

Наверное, это я сказала вслух, потому что Александр похлопал Снежинку и пустился в рассуждения.

- Да все просто. Федоров отдал дочь Немриху-старшему, Генриху, как настоящему отцу. Тут, вероятно, имел место факт шантажа или угрозы. Но дочь не может у одного вдруг исчезнуть, а у другого появиться сразу трёх лет от роду. Тогда выходит на сцену то ли больной, то ли притворяющийся больным Немрих-младший. У него в Германии обнаруживается дочь со свидетельством о рождении, а в России оформляется удочерение, скорее всего даже подлинное. И вскорости в дом Генриха Карловича будет привезена племянница, ставшая дочерью. Федоров же заявляет о пропаже.

- Погодите, но ведь все элементарно. Показать Веру госпоже Фёдоровой и, она подтвердит, что это ее родная дочь, узнает ведь.

- Не подтвердит, - покачал головой Тихон.

- Согласен. Отрекутся Фёдоровы. Федоров, потому что вскроется неприглядная истина, за которую придется нести ответственность. А она... потому что...

- Потому что много всего. Измена, страх, опасность остаться в положении без мужа, которому грозит наказание.

Жестоко. Вот такое драматичное детство подарили родственники маленькой Катерине-Вере.

- Не расстраивайтесь. Нет никого без пороков. Тот из нас наилучший, кто их имеет поменьше.

И споро оседлав Коршуна, граф Ростовцев направил его в обратный путь. Дело о похищении развалилось.