— К... — я давлюсь. Почему-то теперь очень тяжело говорить. — К... Ксюша.

Девушка злится и толкает меня в грудь.

— Уходи, — звучит ее голос, будто под водой. — Уходи.

— Ксюша... Дай руку!

Я чувствую, что она отдаляется, и мне хочется орать из-за того, что ее поглощает тьма. Она пытается уйти, но я хватаюсь за ее плечо и слышу отчаянный вой Темпа. Видения перекрывает крик отца, и вижу, что Ксюша начинает плакать и снова толкает меня в грудь.

— Уходи! Я сказала, уходи!

— Ксюш... Что со мной... Помоги!

«Сука, если он не очнется, я сожгу эту гребаную больницу!» — кричит Ветров, и Ксюша растворяется в темноте. Я смотрю на Темпа... Он исчезает в черном тумане, и я понимаю, что умираю. Мертвые не появляются без причины... они приходят за душой. Вся сила будто исчезает из меня в одно мгновение. Я устал искать свет и позволяю темноте победить. Образы гаснут, и я погружаюсь в вечный сон. Боль исчезает. Становится очень спокойно. Я никогда еще не был настолько близок к безмятежности. Я теряю способность видеть, слышать, осязать. Я погружаюсь в забытье и вижу Лену. Она плачет. У нее сильные круги под глазами. Девушка стоит в ванной и смотрит на бритву. Меня парализует, когда ее рука тянется к лезвию. Я дергаюсь, пытаясь управлять телом, чтобы ее остановить. Это сон?

— Что ты делаешь? — ору я из последних сил. — Положи!

Девушка вздрагивает и осматривается. Я не могу до нее дотронуться. Она слишком далеко. Лена тяжело дышит, а после снова плачет. Я чувствую запах смерти... Сладковатый и одновременно горький. Я пытаюсь собрать остатки сил, чтобы убрать бритву от нее подальше, но не могу пошевелиться. У меня так сильно напрягаются вены, что мне кажется, будто они лопнут.

— Саша... Я никогда себя не прощу. Я одна виновата во всем... Я виновата.

Ее рука хватается за бритву, и меня лихорадит. Кто-нибудь, зайдите к ней в ванную! Лена плачет. Она выглядит такой страдающей, что мне тяжело на нее смотреть, но я не выпускаю ее из виду. Я один рядом с ней...

— Котенок, убери бритву, — шепчу я, сжимая ладони в кулаки.

Лена вздрагивает и отпрыгивает от зеркала. Она меня слышит? Я рядом? Тогда почему я не могу к ней подойти? Черт... У меня сейчас лопнут вены.

— Положи бритву. Положи ее, мать твою, и уходи!

Лена смотрит в зеркало.

— Я схожу с ума...

Мы оба сходим с ума. Я не могу понять, что происходит. Я пытаюсь выплеснуть силу наружу и тянусь к ней сквозь миры. Бритва из ее рук падает на пол и создает шум. Наконец-то ее мамаша реагирует и появляется в ванной. Она кричит... Смотрит на бритву и хватает дочь за плечи.

— Уведи ее, — приказываю я, — и не оставляй одну.

В отличие от Лены, мать девушки меня не слышит. Образ Лены поглощает темнота. Я не могу с ней расстаться. Нет! Нет... Я скреплю зубами и, сфокусировав взгляд, открываю глаза.

Мне казалось, что все описанное ранее длилось считанные секунды, но я бродил во тьме три недели. И все это время родители не отходили от меня. Придя в сознание, я не мог говорить. Ко мне вернулся слух, но я с трудом понимал речь. Позже восстановилось зрение. Я научился узнавать людей и каждый раз расстраивался, что не вижу Лену.

Мама проявляла ко мне ту же заботу, что и в раннем детстве. Прикосновения ее рук успокаивали меня, тогда как прикосновения отца заставляли сердце биться чаще. Мама очень много со мной разговаривала. Она болтала обо всем на свете, а отец молчал, и я долго не мог понять, что случилось с цветом его глаз. Из них будто исчез огонь. Исчез блеск и сила. Они стали мутными и блеклыми. Я очень хотел с ним поговорить, но пока не мог. Все мое тело было истыкано трубками и иголками. Я выбирался из забытья постепенно и очень сложно. Однажды я проснулся среди ночи и жутко захотел пить. Я с трудом повернул голову. Отец спал рядом в кресле, скрестив руки на груди. Приглушенный свет делал его лицо суровым.

— П... — губы дрожали. — П...

Отец открыл глаза. Я говорил едва слышно, но он откликнулся и, подскочив, схватил меня за руку, сжимая ладонь.

— П...

Я никогда не забуду, как он на меня смотрел в тот миг. Так может смотреть только родитель на своего ребенка. Его глаза остекленели.

— Па-п... папа, — выговорил я, и он заплакал, поражая меня до глубины души.

Что с ним произошло? Я никогда не видел его слез, и мне сделалось жутко.

— Цпф... Па...

— Я здесь, сынок. Я здесь.

У меня ушло слишком много сил, чтобы позвать отца, и я снова погрузился в темноту. Я не видел, но чувствовал, как Ветров, склонив голову к моей руке, душераздирающе плакал. Его не сломили ни смерть матери, ни утрата близких, ни годы в детском доме, ни разрыв с любимой, ни ранения, ни значительные финансовые потери и предательство лучшего друга... Его сокрушил старший сын. Впервые я осознал, что для него я важнее, чем Кирилл... Если бы не мое появление на свет, они с матерью, возможно, навсегда бы утратили друг друга. И мир никогда бы не увидел Кирилла. Я был тем, кто объединил линии судьбы на руках Максима Ветрова и Ярославы Лебедевой. Я стал тем, кто привел детдомовских к полноценной семье.

Глава 76

Прошло много времени, прежде чем я восстановил картину случившегося. Авария... Никогда не ожидал, что окажусь в такой ситуации. Врач внимательно следил за моей реакцией, тщательно проговаривая каждое слово, чтобы донести до меня суть сказанного.

— Л... Л...

Я не мог полноценно выражать свои мысли. Кажется, я забыл, как правильно это делать. Врач наклонился ближе, пытаясь понять речь трудного пациента. Паршиво находиться в таком беспомощном положении. Отец вздохнул, мать нахмурилась.

— Лена жива, — отозвался отец. Он всегда понимал меня без слов. — Отделалась царапинами. Думай о себе.

Мама поджала губы. Мне не понравился ее взгляд, но я был слишком слаб, чтобы выяснять, в чем дело. Лена жива... Это главное. Узнав, что она не пострадала, я испытал облегчение. Закрыв глаза, я отвернулся и снова впал в забытье. Память возвращалась фрагментами, восстанавливая утраченные навыки.

Наверное, нужно бояться своих желаний. Я долгое время не мог простить матери того, что она не позволила Ветрову воспитывать меня с рождения. Я дико ревновал отца к Кириллу. Ревновал к тому, что он таскал младшего сына на руках, видел его первые шаги, ухаживал за ним. И вот в двадцать три года я получил все то, о чем так долго сожалел. Мой эгоизм обернулся для меня суровым наказанием. Мне двадцать три года, и отец помогает мне восстановиться после аварии. Он сопровождает меня в туалет, бреет и поддерживает в душе. Мои конечности не слушаются меня, нога потеряла чувствительность, и я не могу ею управлять. Я сильно похудел и не мог смотреть на свое отражение в зеркале.

Отец был рядом... Каждое гребаное мгновение. Он был рядом. Его могучие руки возвращали меня к жизни, несмотря на тяжелое состояние организма. Отец тоже изменился: осунулся, постарел. Сначала я был совсем плох. Он переносил меня, помогал медицинским сотрудникам и кормил с ложечки. Я выглядел как обезвоженный овощ, но отец все время повторял, что я иду на поправку. Мама тоже находилась рядом. Ей было сложнее... Она помогала за мной ухаживать, но каждый раз ее руки предательски дрожали, и отец отводил женщину в сторону. Она не узнавала сына... Мозг не воспринимал убогого, хилого парня, в которого превратился ее ребенок. Иногда я просыпался среди ночи и слышал, как она плачет. Она скулила, оплакивая мою судьбу. Я опечален тем, что ей пришлось все это вынести.

Врачи запрещали грузить меня лишней информацией. Мои силы иссякали с невероятной скоростью, как будто энергия во мне подходила к концу. Я всё время чувствовал, что в моем организме остался последний процент зарядки и я вот-вот отключусь. Мысли причиняли дискомфорт. Большую часть времени я проводил в прострации, накачанный лекарствами. Я думал о Лене и не понимал, почему она меня не навещает. Через несколько месяцев я был способен складывать слова в небольшие предложения. Стала наблюдаться положительная динамика. Отец заставлял меня расхаживаться. В один из дней я ощутил прилив жизненных сил. Уменьшение дозы препарата позволило мыслям вернуться.