С Эммой мы были как никогда близки, мне кажется, что даже ее подруга не знала о том, что произошло тогда в альпклубе. И я даже мысленно поблагодарил бога за то, что мне хватило мозгов самому пойти за ней, когда Джулия как на духу вывалила мне все, поймав меня после занятий.

— Она пошла к Алексу, одна. Мне это не нравится! — вскинула она тогда руки от негодования.

— Ну он ее парень и это нормально, вряд ли им нужен сопровождающий, — я ухмыльнулся, представляя эту ситуацию.

— Я точно тебе говорю, она натворит глупости! Алекс вообще невменяемый в последнее время, ты знаешь, что он ей наговорил?

— Откуда бы? — лениво спросил я, но сам напрягся в ожидании ответа.

— Он обвинил ее во всем, что с ним происходит сейчас, а потом она еще тащила его до дома одна, когда он вырубился в Рокет Хаусе.

Я в шоке закрыл глаза, пытаясь мысленно не представлять эту картину.

— Я бы и сама пошла, Джеймс, — Джулия решила сменить тактику, — но он сильнее меня. Мало ли что пойдет не так.

— Ты же не думаешь, что он может причинить ей вред? — уже с опаской в голосе уточнил я.

— Все может быть, поэтому я к тебе и пришла.

В общем, Джулия подменила меня в тот день в кафе. Подходя к этому клубу альпинистов, я думал о том, что я здесь делаю, что я там увижу, надо ли оно мне вообще. Но все сомнения как рукой сняло, когда Эмма влетела меня, как только дверь открылась. По ее виду было понятно, что все явно пошло не так. Я инстинктивно прижал ее к себе и обнял. От ее волос пахло какой-то приятной свежестью, я не был никогда так близко к ней, поэтому позволил себе опустить свою голову на ее и зарыться в этих бесконечных волосах. Ей был нужен я. А она была нужна мне. Так давно.

Но, когда она выплакала целый океан слез и отстранилась, я увидел то, в каком виде она выходила из клуба. И это моментально разожгло во мне пожар гнева и негодования. Я практически отодвинул ее в сторону и уже было метнулся к лифту, но она остановила меня, схватившись за рукав.

— Не надо, Джеймс, пожалуйста.

Как это напоминало мне маму в те страшные моменты. А потом она добавила, подняв на меня глаза:

— Останься со мной. Все кончено.

И я остался. Не поддался порыву.

Мы провели вместе несколько часов. И даже несмотря на то что мысли ее были заняты другим парнем, я все равно сказал бы, что мне было хорошо. Я просто был с ней. Не прыгал за ней в воду, не выяснял отношения с кем бы то ни было, не защищал от нападок. Я просто был рядом с ней и, наверное, это то, что действительно было ей нужно тогда. И я ей это дал. Мне кажется, если бы она попросила остаться с ней навсегда, я бы тоже это сделал. Для меня в эти часы не существовало остального мира. Моим миром была только она одна.

Я увел ее оттуда подальше, Эмме было все равно, куда идти. А у меня было одно место, которое я нашел еще совсем ребенком, когда сбегал из дома. Периодически я туда возвращался. Ничего необычного: просто крыша одного дома, с которой был неплохой вид на город. Но это было мое место. А теперь я привел туда Эмму.

— Красиво! — глаза удивленно бегали по сторонам, наблюдая за огоньками, когда она усаживалась на край.

Она впервые заговорила за несколько часов.

— Согласен. Замерзнешь — скажи.

Эмма кивнула.

— Хочешь чем-то поделиться? — уточнил я.

Я имел некоторый опыт общения с ребятами из сложных семей в клубе, поэтому уяснил давно: общение открывает многие наглухо запертые двери, но только если человек начнет хоть что-то говорить. Но Эмма молчала.

— Ты знаешь, я должен знать. Что он сделал с тобой?

— Ничего, — почти сразу ответила она. — Почти ничего. Ему просто плохо и...

— Кажется, тебе нужно перестать его защищать. Ты должна обозначить границы, потому что то, что я увидел, — это ненормально, Эмма.

— Я знаю, — она поежилась во время порыва ветра и обхватила себя руками. — Но все кончено, Джеймс. Мы с Алексом расстались.

Я только шумно выдохнул, не понимая своих эмоций. Но мой выдох поглотил очередной порыв холодного февральского ветра. Я не испытывал радости и облегчения, как когда представлял их возможное расставание в голове. Только грусть от того, что это случилось именно так, а еще мой счетчик ненависти к этому пижону уже явно зашкаливал.

— Скажи честно, Джеймс, — вдруг твердо сказала Эмма, но смотрела не на меня. — Ты тоже считаешь, что я слишком лезу с советами и ты бы не подпускал меня к себе, случись у тебя что-то такое?

— Честно?

— Как обычно.

— Окей, — я сел, повернувшись к Эмме лицом, чтобы, наконец, разглядеть ее: уставшую, изнеможденную словно цветок, который давно никто не поливал. — Нет, не считаю. Возможно, считал поначалу, потому что я скроен совсем по-другому. Но ты во многом мне помогла, спасла меня у того бара, выходила, поддержала. Поэтому, чем лучше я тебя узнавал, тем меньше мне хотелось тебя оттолкнуть.

— Но был период, когда мы почти не общались. Что тогда произошло?

— Ты была с пижо... Алексом. Я не из тех, кто мешает. Просто…

Какой-то ком встал в горле. Я разучился говорить.

— Просто присматривал, — она вдруг улыбнулась, рисуя носком ботинка какой-то узор на снегу.

— Типа того.

— Знаешь, а ведь он так и не сказал мне, что любит меня. Какая я дура!

Эмма горько усмехнулась, а на глазах снова начали выступать слезы. Какой-то нескончаемый запас воды в ее организме.

— Он кретин, — я смотрел ей в глаза так, словно хотел вымолвить еще кучу других признаний, спрятанных в моем сердце. — Ты прекрасна. Во всех отношениях. Если он этого не увидел, он слепой самовлюбленный идиот. Иди сюда.

Я обнял ее. Крепко, пытаясь вложить все свои невысказанные чувства в этот жест. Мое сердце рвалось наружу, мне хотелось кричать о том, что я никогда с ней так не поступил бы, о том, как она прекрасна, о том, какую девушку упустил этот придурок. Да, она была непростой: с сильным характером, упертая, постоянно боролась за справедливость, задавала неудобные вопросы и требовала ответов. Но в то же время она была хрупкой маленькой девочкой, у которой никогда не было отца, были сложные отношения с матерью и безответная долгая любовь. И эту маленькую девочку я очень хотел защитить, потому что именно эта ее часть так нуждалась во мне сейчас. Эту маленькая девочка по-своему кричала миру о том, как она хочет быть любимой. И я мог дать ей это.

Только вот не моя любовь была ей нужна.

Я отстранился и встал, протянув ей руку, а когда она подала ее нерешительно, я закружил ее в каком-то подобии танца. Мне нравилось ее касаться, я даже немного начал вспоминать маскарад, потому что у нее была такая же улыбка — грустная, но искренняя. Я подумал, что снова она плачет из-за этого пижона, а я снова рядом, но все так же далеко, как это было восемь месяцев назад. Я кружил Эмму, а она смеялась, ее лицо было так близко, что можно было разглядеть каждую ее веснушку и ресничку. Я смотрел на нее и тоже улыбался. А потом вдруг наши глаза встретились, и мы замолчали. Эмма первой тут же отвела взгляд, а после тишину разрезал звонок ее телефона, и волшебство момента исчезло. Она вздрогнула от неожиданности, но ответила на звонок.

Звонила ее мама и просила, а точнее — требовала, чтобы Эмма тотчас вернулась домой.

После я много думал о том дне. Я искренне надеялся, что этим непростым отношениям пришел конец, потому что видел, как уязвлена гордость Эммы. И я не знал, как такое можно было бы простить. Хоть Эмма и не сказала о том, что случилось, но все было написано на ее лице.

Как только через некоторое время я более-менее успокоился, то, как по закону подлости, увидел этого пижона в коридоре. В тот момент я провожал Эмму до ее класса. Они увидели друг друга и остановились. Сколько слов и эмоций скрывалось за этой дистанцией и молчанием. А потом Эмма просто отвернулась и зашла в кабинет. Я медленно пошел в сторону пижона, он не двигался, следя за мной.

— Снова работаем по старой схеме? — переспросил он, явно намекая на сложившуюся традицию моего размахивания кулаками.