Я задумался. Конечно, оказаться в таком состоянии перед девушкой, которая тебе нравится, — не самое лучшее, что может случиться. Но были, как оказывается, в этом и свои плюсы.

— Она так волновалась за тебя, что я даже растерялся от ее напора.

— Ты и растерялся? Невероятно, — засмеялся я и ухватился за бок.

— Давай восстанавливайся, но пропускать тренировки я тебе не дам, чтобы как штык был на всех. Мне некем тебя заменить, Джеймс.

— Понял, Тим. Больше не подведу тебя. Спасибо.

Мама, хоть и волновалась за меня, но держалась стойко и только крепко-крепко обняла, когда я вернулся домой. Я сдержался, чтобы не охнуть, а то пришлось бы потом еще и шрам ей демонстрировать. А кому это надо, ей и так хватает проблем. Отец пришел в себя через несколько дней и, протрезвев, с глубокой печалью на лице сидел за столом, прося мать что-то ему приготовить. Сил не было находиться дома, а я не хотел сидеть сложа руки. Но нужно было заниматься и перебрать возможные вакансии. Подобрать что-то с удобным графиком было ой как тяжело.

В понедельник я увидел Эмму. В душе защемило. Одна рана — физическая — затягивалась, а другая — душевная — разрасталась все сильнее. Так я никогда в своей жизни не опаздывал. Я был тем человеком, который сквозь туманы и бури добирался до станции, а когда, наконец, нашел ее, поезд только отошел, и ему только и оставалось, что стоять и смотреть вслед. Но поезд пропал бы из виду рано или поздно, но не Эмма. Я должен теперь лицезреть их отношения с пижоном весь год. Великолепно. Эмма же, словно ничего не понимая, подбежала ко мне и участливо поинтересовалась, как я себя чувствую и почему не ответил ни на одно ее сообщение. Пришлось отмазаться какими-то важными делами и сменить тему.

— Заживает? — все равно вернулась она к этой теме.

Не так-то просто заболтать ее, хотя я бы и не сказал, что мастак по части разговоров.

— Да.

— Тим задал жару тебе, да? — она прикусила губу, сдерживая улыбку.

— Заслуженно.

— Какие планы на ближайшее время? — не унималась она.

— Слушай, ты не обязана, — наконец, разговорился я. — Наше мероприятие закончилось, нас больше ничего не связывает, ты не должна со мной общаться.

— Не должна, но хочу, Джеймс.

Упрямая девчонка. Вот чего я не мог понять, так это того, что ей от меня было нужно. Друзья у нее были, а я не был приятным собеседником и больше не представлял ценности с точки зрения общественной деятельности. Но она хотела со мной общаться. И причина оставалась загадкой. А я, как осел, не мог ей сказать напрямую, что отталкиваю ее из-за того, что сама дружба теперь мне не нужна. Точнее, нужна мне не только дружба с ней. Нужна она мне сама, но она недосягаема. А так как на ее ответ мне нечего было теперь парировать, то я все же еще раз попробовал перевести тему:

— Знаешь, где можно поработать в течение года?

— Да, недавно видела объявление в кафе, где мы работали с Джулс летом. «У Мэгги», называется. А мы с тобой там были в первый день знакомства, помнишь?

Я помнил. Память у меня на события была идеальной в отличие от памяти на имена. Хотя это не я тут не мог запомнить простое имя «Джеймс». Прежде чем я опомнился, я произнес:

— Как дела с пижоном?

Ее лицо быстро изменилось. Стало вмиг сосредоточенным и смущенным одновременно. Она знала, что я его терпеть не мог, и, видимо, поэтому сильно не хотела распространяться. Она задумчиво заправила темный локон за ухо, и коснувшись маленькой сережки в виде жемчужины, ответила:

— Хорошо. Ну то есть… с каждым днем все лучше и лучше.

Я натянул на лицо подобие улыбки, радоваться за других я умел, а за пижона — нет.

— Он знает про то, что случилось? — хотелось бы мне видеть его лицо в этот момент и тихо злорадствовать.

Эмма отвела взгляд:

— Нет. Но не думаю, что это будет проблемой, — она вновь прикусила нежно-розовые губы, а мне так захотелось узнать, какие они на вкус. — В любом случае, это мои решения и мои поступки. И я за них в ответе. Ты — мой друг.

От этого должно было быть приятно, потому что даже стать кому-то другом за короткое время — вообще-то классно, но этого мне стало мало. Буквально несколько дней — и все переменилось. Нет, конечно, я считал ее привлекательной с первого дня нашей встречи. В отличие от этого пижона Алекса я не был слепым. Но я настолько был занят своими переживаниями и проблемами, что не распознал среди всех этих эмоций что-то новое, мне просто было не до этого. И только, когда тьма немного расступилась, и появился первый лучик света, то я сразу увидел. Увидел ее.

Я молчал, тогда Эмма, надевая сумку на плечо, бросила напоследок:

— Сходи в кафе, скажи, что я за тебя ручаюсь.

А потом к нам подлетел пижон — легок на помине — и понеслась: разговор об Эмме, прикрытый метафорами и колкостями, ее губы перед моими глазами за секунду до этого всего и рьяное, еле сдерживаемое желание разукрасить личико этому парню, для которого она — очередной трофей. А потом эта встреча с директором, которая послужила мне первым предупреждением. День был говно.

В кафе я пошел в тот же день, потому что если собирать все плохое, то сразу. Брэд, хозяин кафе и по совместительству бармен, оглядел меня с ног до головы — я знал, мой вид сейчас не очень-то внушал доверия. Но я пообещал ему, что в ближайшее время все синяки пройдут, а новых не будет. Рассказал ему о клубе по рукопашному бою, в котором подрабатываю несколько дней в неделю. Рекомендация Эммы очень мне помогла. Даже тут она мне помогла!

И вот, теперь трижды в неделю я работал после школы в кафе «У Мэгги» официантом. Как же повезло, что это кафе было максимально лояльно к новичкам и школьникам в целом, потому что до этого в общепите я еще не работал. Свободного времени стало еще меньше, а проблем так и остался целый вагон. Мама отказывалась переезжать к подруге, только еще больше загрузила себя работой. В таком режиме ее надолго не хватит. Просветления у отца в ближайшее время не будет. Оставалось только ждать, пока очередная стадия его жалости к себе сменится агрессией на весь мир, но тут я уже знал, что делать.

Я столько раз предлагал маме подать на развод и в этот раз снова затронул эту тему. Но она то ли боялась, то ли ждала непонятно чего. Я, конечно, понимал, что я не должен указывать ей, как жить свою жизнь, просто потому что она была старше, но в глубине души тоже устал от этих непонятных качелей и искренне желал ей счастья. Но, в конечном счете, не мне жить с отцом дальше. И вот тут стоило действительно задуматься, потому что, если я уеду в другой город, то защитить ее будет некому. Поэтому в этот раз я особенно настаивал на выяснении причин этого недоразумения.

— Я чего-то не знаю, мам? Почему ты так держишься за него?

— Сынок, дорогой, ты не должен нести это бремя. Я не хочу, чтобы ты вникал в это во все, это наши с твоим отцом дела, — ответила она мне.

— Я уже вникаю как бы, мам. Стою на передовой, так сказать. Ты должна быть честной по отношению ко мне. И по отношению к себе. Если я защищаю нас, я должен понимать, почему ты не можешь уйти. Скажи мне наконец! — взмолился я.

И, кажется, она сдалась и увидела в моих словах смысл. Истинное положение дел, мягко говоря, было ужасным.

— В трудный период, это было много лет назад, нам помогли деньгами родители твоего отца. Мы пришли попросить у них помощи вместе, но его мама, твоя бабушка, позвала меня для отдельного разговора. Она сказала, что они помогут своими сбережениями и мы ничего им не должны, но, если вдруг мы разведемся когда-нибудь, я должна буду выплатить всю сумму им обратно до начала бракоразводного процесса, иначе они завалят меня встречными исками.

— Они серьезно? — Я поднял брови, потому что сомневался в адекватности сказанного.

В моей модели семьи близкие люди все же не должны шантажировать друг друга и делать больно. Но, как оказалось, в моей семье было принято и то, и другое. К слову, я родителей отца в глаза не видел, они жили в другом штате, и мы никогда к ним не ездили. На праздники я получал открытки словно от незнакомцев, подписанные всегда одинаково. А бабушку с дедушкой с маминой стороны я вовсе не знал: они умерли за несколько лет до моего рождения.