Алхимик останавливается посреди зала, сжимая в руках перевязанную лентой пачку бумаг.

— По приказу короля Родена Эрдана, — произносит он сухо, обводя взглядом советников — в годы болезни королевы Иссель была начата охота на эридов в лесах Веларрона и на приграничных дорогах. Приказ передавался через королевскую стражу и лесные дозоры. Брали тех, кого удавалось выследить. Моей задачей было выяснить, существует ли у эридов свойство, способное исцелить королеву, и при каких условиях его можно вызвать.

— Вы хотите сказать, — перебивает его Валден, и впервые за весь разговор его безупречно выверенный тон дает трещину, — что король посылал людей в лес ловить эридов, как зверей?

— Именно это я и хочу сказать. Вначале короля интересовали пределы допустимого. Потом состояние королевы ухудшилось, и в его распоряжениях осталось только одно требование — найти средство.

— Это ложь! — резко бросает сухощавый мужчина с прилизанными светлыми волосами. — Роден искал средство для королевы, а не устраивал бойню.

— Искал средство, лорд Сальери. А когда поиски зашли слишком далеко, уже не остановил их.

Рогнар начинает развязывать темную ленту на пачке бумаг и вытаскивает первый лист.

— Главная цель была одна: получить слезу эриды, — говорит он, поднимая лист выше и проводя сухим пальцем по выцветшим строкам. — Когда стало ясно, что обычные способы ничего не дают, я начал расширять круг методов. Королю я приносил отчеты. Не все в них называлось своими именами. Не все описывалось так, как происходило на самом деле. Но он видел достаточно, чтобы понять, что дело давно вышло за пределы дозволенного. И все же не остановил меня.

— Вы можете это доказать? — резко бросает тот же лорд Сальери, все еще смотря на Рогнара с открытым недоверием, прищурив глаза.

— Могу, — отвечает алхимик, встряхивая один из документов, отделяя его от остальных, после чего кладет его на край стола. — Не признанием короля, если вы ждете именно его. Роден не был дураком и не писал на бумаге: “я велю пытать эридов”. Но у меня сохранились мои рабочие тетради, рапорты дозоров о доставке пленников, ведомости нижних камер, и дворцовые записи о снабжении лаборатории. По отдельности это просто сухие бумаги. Вместе они складываются в цепь, из которой нельзя вынуть ни одного звена.

Рогнар вытягивает еще несколько листов, раскладывая их один за другим с раздражающей аккуратностью.

— Вот рапорт лесного дозора о поимке двух эридов севернее Старой переправы. Вот запись о передаче пленников в нижние камеры. Вот расходная ведомость на цепи, успокоительные смеси и охрану в ту же неделю. Вот мой отчет, поданный через дворцовую канцелярию, с пометкой о личном ознакомлении. Король не описывал грязную работу своими словами. Он утверждал движение людей, денег, охраны и времени. Для человека у власти этого более чем достаточно.

По залу проходит тяжелый ропот. Несколько человек тянутся к бумагам, кто-то мрачнеет, кто-то отводит глаза, но спор уже звучит не так уверенно, как раньше.

Один из младших советников — молодой, вытянутый мужчина с аккуратной темной бородкой и в скромном сером камзоле вдруг встает, наклоняясь над столом и внимательно разглядывает разложенные листы. Его пальцы слегка дрожат, когда он переворачивает один из документов.

— Вы сейчас говорите так… — произносит он растерянно, поднимая взгляд на Рогнара, а потом на Каина, — будто весь двор годами жил поверх этого и никто ничего не знал.

— Многие и не знали, — равнодушно отвечает Рогнар. — Такими делами короли редко делятся за обедом.

— И кого именно доставляли? — спрашивает Валден, когда один из листов наконец доходит до него. — Есть ли в этих бумагах имена?

— Есть. Но не у всех.

Рогнар переворачивает несколько страниц, перебирая их длинными сухими пальцами, потом вытаскивает одну и задерживает на ней взгляд дольше, чем на прочих.

— У части пленных имена установить не удалось. Но те, кого держали дольше, кто представлял для меня особый интерес, в записях отмечены подробнее.

— Имена. Назовите их, — требует Валден.

Алхимик кивает, будто ожидал именно этого, и вытаскивает еще один лист.

— Среди доставленных были Элария и Каэль Эйвен.

Я вздрагиваю так резко, что кольцо, зажатое в пальцах, больно врезается в кожу. На секунду мне кажется, что пол подо мной уходит вниз, а воздух становится тяжелым и холодным. Каин замечает это, накрывая мои пальцы своей широкой ладонью.

— Селина? Что с тобой?

Я не могу открыть рот. Боюсь, что если скажу хоть слово, голос сорвется, а вместе с ним вырвутся все те годы, когда я запрещала себе даже думать об этих именах. Поэтому я просто качаю головой, крепче сжимая его руку.

Рогнар продолжает, не замечая или не желая замечать, что именно сделал этими двумя словами.

— В записях отмечено, что оба представляли особый интерес из-за выраженной связи друг с другом и необычной реакции на разделение, — говорит он, проводя ногтем по краю листа. — С ними я работал дольше, чем с большинством. Результата они не дали.

— Что значит — не дали? — спрашивает Валден, откладывая бумаги так, будто они вдруг начали жечь ему пальцы.

Рогнар переводит на него взгляд.

— Это значит, что подопытная не дала слезы даже после того, как на ее глазах был казнен ее соплеменник.

Меня будто ударяют под ребра изнутри.

Я резко втягиваю воздух, и в ту же секунду все вокруг проваливается куда-то дальше. Зал, тяжелый стол, голоса советников, свет свечей — все это отступает, глохнет, становится чем-то далеким, а передо мной остается только одна страшная, невозможная картина. Мать. Отец. Она смотрит. Его убивают у нее на глазах.

Нет...

Я стискиваю пальцы так сильно, что кольцо врезается мне в ладонь острым краем, но даже эта боль не помогает удержаться внутри собственного тела. Сердце в груди дергается, рвется, мечется, пытаясь выломать себе дорогу наружу. Я не слышу, как кто-то в зале что-то говорит. Не слышу даже собственного дыхания, только этот бешеный, мучительный стук под грудиной, от которого хочется согнуться пополам и зажать грудь руками, лишь бы оно замолчало. На секунду мне кажется, что если я сейчас не встану, не выйду, не исчезну отсюда, здесь снова кто-то умрет.

— Селина?

Я медленно поворачиваю голову на голос и вижу Каина, потом мой взгляд уходит вниз и я вижу, как он крепко держит меня за руку, переплетая мои пальцы со своими, пытаясь этим простым теплом вытянуть меня обратно из той картины, в которую я уже сорвалась.

— Селина? — повторяет он уже настойчивее, не отпуская моей руки.

Я хватаю воздух ртом, пытаясь вдохнуть глубже.

Нет. Только не сейчас. Не здесь. Не снова. Я зажмуриваюсь на миг, приказывая себе молчать, замереть, удержать это в груди, задавить волну, пока она не пошла дальше.

Мама.

Отец.

— Ты знал? — я сглатываю, едва удерживая новый удар сердца в груди. — Знал, что твой отец держал моих родителей?

Каин замирает.

— Твоих родителей? — повторяет он и в голосе его впервые за все это утро звучит настоящее потрясение.

Только теперь Каин по-настоящему понимает, что происходит. До этой минуты он, наверное, вел Рогнара сюда как нужное грязное доказательство того, что Роден зашел слишком далеко, что у эридов были причины ненавидеть его. Он хотел вытащить на свет старое зло и поставить перед советом правду. Но не эту. Не такую. Не ту, в которой эта правда внезапно оборачивается лицами моих родителей.

Каин медленно переводит взгляд на Рогнара, потом снова на меня.

— Селина... — начинает он, но голос у него срывается. — Нет. Я не знал. Не это...

Я оборачиваюсь к Рогнару.

— Как она умерла? — спрашиваю я громко, перекрывая гул голосов советников. — Скажи, Рогнар. Как умерла моя мать?

Алхимик замирает с листом в руках и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, будто только сейчас понял, кто именно сидит перед ним. Сухие пальцы алхимика слегка дрожат, сминая край бумаги, а рот приоткрывается, но он не сразу находит слова.