Я смотрю как он тяжело дышит, нервно запуская пальцы в волосы.

— Прости меня, — добавляет он хрипло.

Я замираю, опираясь на рояль. Адарис извиняется? Адарис, холодный и жестокий — просит прощения? Пару раз моргаю, глядя на него, на его лицо, где теперь не жажда, а досада на себя, и не знаю, что сказать, потому что не ожидала от него такого.

— Это моя обязанность как хладницы. Приносить покой не только… не только через эмоции.

— Нет, — отрезает он. — Не так. Не из обязанности. Я не хочу, чтобы ты подчинялась так.

Адарис отступает еще на шаг, продолжая долго смотреть на меня потемневшим взглядом, взвешивая, что сказать дальше.

— Уходи, — произносит он наконец устало. — Иди, делай что хочешь — гуляй по коридорам, по саду, по башням, я предупредил стражу, чтобы тебя никто не трогал, никто не останавливал и не задавал вопросов. Иди куда захочешь, но в полдень ты должна явиться на дозорную башню.

Я удивляюсь его словам, чувствуя, как внутри все замирает от этой внезапной свободы. Личное время. Никто не потревожит. Иди куда захочешь. Это звучит как подарок, как глоток воздуха в затхлой комнате, но я знаю, что в этом замке «куда захочешь» — это все равно внутри стен. Высоких, толстых стен, которые не пропустят меня наружу.

— А если я захочу за ворота? Выйти в город. Просто пройтись.

— Тебе нельзя выходить за ворота, Элария. А если попытаешься выбраться получишь, стрелу в спину. Без предупреждения.

Его пальцы сжимаются, и я вижу, как напряжены его плечи, но уже не от гнева, а от чего-то другого. Сожаления? Или просто от того, что он сам в этой же клетке, только с видом получше?

Я молчу. Знаю, что это не его прихоть, но услышать это от него было необходимо.

— Поняла, — шепчу я наконец.

Адарис коротко кивает, и взгляд его на миг смягчается, но больше он не произносит ни слова, лишь отворачивается к роялю, садясь за него и кладя пальцы на клавиши так, что без всяких слов становится ясно — разговор окончен. Я делаю шаг назад, потом ещё один и, развернувшись к двери, наконец выхожу из комнаты.

Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, и я остаюсь в коридоре одна, с сердцем, которое бьется слишком громко в тишине замка. Губы все еще пульсируют от его поцелуя, кожа на талии и бедрах помнит давление его рук.

Адарис… он остановился. Извинился. Отпустил. Странный. Я не понимаю, что творится в душе этого человека, то он прижимает меня к роялю, то отстраняется, то дает свободу внутри стен. Его отношение сбивает с толку, потому что я не знаю, как относиться к нему теперь.

Личное время. Обычно для хладницы это строго один час в сутки, когда можно походить по замку или отсидеться в своей комнате. Я не знаю, куда хочу отправиться — в свою комнату, чтобы просто лечь и закрыть глаза, пытаясь забыть его губы на своей шее? Или в библиотеку, где пыльные тома и тишина заглушат мысли? Но ноги сами несут меня вниз по лестницам, через пустые коридоры, где стража смотрит на меня с любопытством, но не останавливает.

Мысли возвращаются к рассказам Миры. Она упоминала на днях о небольшом саде принца Дариана, который он высадил специально для своей прежней хладницы, Амелии. Говорила, что он сам сажал белые лилии и серебристые травы, чтобы она могла гулять там босиком. Я видела этот сад только из окна и теперь ноги несут меня туда.

Спускаюсь во внутренний двор, который сейчас пуст — траур по королю разогнал всех, даже слуг. Нахожу узкую кованую калитку с прутьями в виде переплетающихся ветвей, толкаю ее, и она открывается с тихим скрипом. Сад действительно крошечный, спрятанный от парадных аллей замка с их строгой симметрией и холодным камнем. Здесь все мягче и теплее. Узкие дорожки выложены белыми плитами, по бокам расположены клумбы с серебристыми травами и белыми лилиями, упрямо удерживающими последние раскрытые бутоны, не готовые признать осень. В центре расположен небольшой фонтанчик из мрамора — вода в нем тихо журчит, отражая серое небо над головой.

Делаю глубокий вдох, влажный запах травы и лилий немного кружит голову, и я сажусь на край фонтана, опуская пальцы в прохладную воду. Смотрю на тонкие белые лепестки и вдруг думаю, как же повезло той, для кого все это было создано — Амелии, которая могла гулять здесь босиком, чувствовать себя почти свободной под взглядом мягкого принца. Теперь ее место заняла Далия, и ей повезло не меньше. Дело даже не в статусе, не в том, что Дариан наследник и будущий король. Нет, дело в нем самом. Он другой. Мягкий, как этот сад, который он создал сам, сажал цветы, думал о ее покое, о ее чувствах. Он не проверяет на прочность, как Адарис.

Мои мысли прерывает шелест за кустом. Я замираю, прислушиваясь. Шелест повторяется, с легким хрустом веток и листьев. Соскакиваю с края фонтана и подхожу ближе, осторожно раздвигаю ветви и вижу девочку. Она хрупкая, как тростинка, в мятом сером платье, которое явно велико ей — рукава закатаны до локтей, подол волочится по земле. Лицо перепачкано землей, волосы спутанные, с прилипшими листьями и травинками. Она сидит на корточках и торопливо рвет цветы, так что лепестки сыплются на землю.

Я замираю, узнавая их сразу. Огневица. Те самые яркие, алые и оранжевые лепестки, что были в мешке у того мальчишки на рынке. Они с едким, горьким запахом, который теперь висит в воздухе и режет горло даже отсюда. Девочка жадно рвет их в клочья, лепестки летят во все стороны, и в ее движениях такая ярость, такое отчаяние, будто она хочет уничтожить их все до единого.

В этот момент со стороны калитки раздается громкий топот и резкий скрип. Дверца распахивается с силой, ударяясь о стену. В сад врывается мужчина — высокий, широкоплечий, в грубой рабочей одежде, с лопатой в руках. Лицо его краснеет от злости, глаза горят, а по вискам стекает пот.

— Ты! Жалкая дочь прислуги! — орет он грубым и полным ярости голосом. — Опять ты здесь! Рвешь то, что я выращивал месяцами! Эти цветы не для твоих грязных рук, вон отсюда, пока я тебя не выволок за ухо и не отдал надзирателю на порку!

Девочка замирает на месте, глаза расширяются от страха, она вся сжимается, пытаясь стать меньше. Мужчина подскакивает к ней в два шага, грубо хватает за руку и рывком тащит по земле. Девочка падает на бок, лепестки сыплются, но она не издает ни звука — только тихо всхлипывает воздухом, когда он волочит ее по дорожке, оставляя следы грязи и раздавленных цветов.

— Отпусти ее! — требую я, подходя ближе. — Немедленно!

Мужчина оборачивается, и замечая меня, на миг замирает. Он все еще держит девочку за руку, которая смотрит на меня большими глазами.

— Не лезьте не в свое дело, хладница! — рычит мужчина с тоном полным презрения. — Эта девчонка испортила все мои труды! Эта огневица для лекарей, а она рвет ее, как сорняк!

— Я сказала, отпусти, — повторяю я холодно. — Это сад принца Дариана. И если кто-то здесь решает наказания, то не ты, садовник. Отпусти девочку. Я сама с ней поговорю.

— А ты кто такая, чтобы мне указывать? — выплевывает он, но в голосе уже проступает неуверенность. — Думаешь, раз хладница, то хозяйка всему саду? Или за хладницу принца себя выдаешь? Тут свои порядки, и эта оборванка уже не первый раз сюда лезет!

— Отпусти девочку, — повторяю я в третий раз. — Или я позабочусь, чтобы принц Адарис узнал, как ты обращаешься с детьми в этом замке. И поверь, его наказание будет не плетью, а чем-то, от чего ты не оправишься.

Мужчина смотрит на меня еще секунду, и глаза его лихорадочно бегают, пока злость в них борется со страхом. Имя Адариса срабатывает лучше, чем имя Дариана, потому что в этом замке слишком хорошо знают, кто такой второй принц.

Наконец он фыркает, резко отпускает руку девочки и пятится к калитке.

— Все равно расскажу надзирателю, — бурчит он уже тише. — Пусть ее выпорют, как следует, а матери всыплют, чтобы понимала, как дочь воспитывать! Такие сорванцы только беды приносят.

Он наконец уходит, хлопнув калиткой так, что эхо отдается по саду и листья шелестят от удара.