— Не хочу… не могу… — бормочет он, голос срывается на всхлип, — это слишком… эрида… прекрати…

Я не отступаю, коротким импульсом подталкиваю раскаяние, позволяя ему прорваться наружу. В этот момент Теоден начинает стонать, весь дрожит, глаза красные, слезы текут и скатываются по щекам.

— Не так… Не могу, ты… Каин, это… не просто… Я, кпроклятие…

Он тяжело выдыхает, почти рычит, борясь с невидимой хваткой, и внезапно все напряжение в нем обрывается.

— Это был я! — вырывается у него. — Я выходил последним и не закрыл. Лошади рванули, я услышал топот уже из двора, испугался, что сейчас все набегут… Я… — он едва справляется с дыханием, стискивая пальцы на коленях, — я тогда убежал к оружейному сараю, спрятался. А потом, когда всех собрали, не смог признаться… Все поверили, что виноват ты…

Он закрывает лицо руками, мелко полдрагивая. Несколько секунд в комнате слышен только его сдавленный вдох.

— Я много раз хотел тебе сказать, но все никак не мог собраться с духом. Прости… Прости, что не признался тогда. Я был трусом и сейчас чувствую себя… дрянью, что не признался.

Он опускает голову, в лицеу уже нет ни бравады, ни иронии, только иссеченное стыдом и облегчением человеческое измождение. Каин стоит так, словно не знает, что делать с этим новым Теоденом. Лицо его жесткое, губы сжаты, но в глазах сквозит что-то еще — смесь разочарования и внезапной жалости. Он делает шаг, уже тянется к брату, но в последний момент сдерживается.

Теоден продолжает тихо всхлипывать. Я подхожу ближе и легко касаюсь ладонью его головы. Сквозь кончики пальцев уходит остаток его напряжения, я аккуратно вытягиваю наружу все застрявшее в нем. Стыд, вину, тот самый многолетний страх быть разоблаченным. С каждым вдохом его тяжесть уходит, он тяжело дышит, но слезы постепенно сходят на нет, а судорожная хватка на коленях понемногу ослабевает. Через пару мгновений он всхлипывает в последний раз и осторожно вытирает лицо ладонями.

— Черт возьми! — нервно вырывается из него. — Что это было, а? Ты… ты что вообще сделала? Какого черта со мной сейчас произошло?!

— Я усиливала твои эмоции. Сначала стыд, потом вину, потом раскаяние. Все, что ты почувствовал — это твое, я только вытянула наружу.

— Предупреждать надо было, эрида, — пытается пошутить он, — я думал, ты меня сейчас либо в обморок уронишь, либо с ума сведешь. Не удивлюсь, если завтра проснусь седым, честное слово.

— Значит, вот так ты собираешься вытравливать правду на конклаве? — спрашивает Каин, смотря на меня из-под тяжелых бровей, оценивая не только мою силу, но и степень угрозы.

— Я не стану трогать никого без причины. Но если потребуется — да, могу сделать и это.

— Все эриды так умеют? — Теоден смотрит на меня с настороженным интересом, будто заново знакомится со мной, но уже без прежнего равнодушия. — Или это только у тебя такой талант?

Я смотрю на него, позволяя себе не сразу ответить. На самом деле я не знаю. Такие способности могут проявиться только после осушения человека и в том случае, если выживаешь. И никто из эридов не признается в этом. Это табу. Спросишь любого и тот отвернется, соврет. Может, кто-то еще умеет. Может, только я. Мне все равно.

— Нет, не все, — отвечаю спокойно, задерживая взгляд на нем. — Обычно мы просто считываем эмоции. То, что я только что сделала, результат редкий.

Я не лгу, но и не открываю всю правду. Этого достаточно, чтобы держать их на нужном расстоянии. Пусть думают, что я всего лишь немного лучше других.

— Слава Всевышнему, что не у каждого из вас такой дар, — Теоден протирает лицо ладонями. — Я бы тогда вообще на людей не ставил.

Каин смотрит на меня внимательно, взгляд становится жестче, но теперь в нем есть и расчет, и что-то, чего я не могу распознать, то ли сомнение, то ли тихое уважение. Я отвожу глаза, делаю шаг к кровати, сейчас мне нужно просто молчать, иначе спросят еще, а отвечать на лишние вопросы опаснее, чем показаться грубой. Все, что они узнали сегодня, уже слишком много.

— Если бы у нас была такая эрида в гарнизоне, — выдыхает Теоден, сползая со стола, — я бы половину допросов закрыл за пару минут. Ты представляешь, сколько грязи можно вытащить наружу, если просто посадить тебя напротив нужного человека? Может, нам оставить ее после конклава, а, принц? Такая сила в хозяйстве — редкая удача.

— Не надейся, — отрезаю резко. — Я не буду работать на ваших пыточных. Я не ваша собственность и не собираюсь делать грязную работу, даже если вы вдруг решите, что имеете на это право. И к тому же на это уходят силы. Имфирион не бесконечен. Каждое такое вмешательство — расход. Так что не рассчитывайте. Все, что вы получили сейчас, часть сделки, не больше.

— Да понял я, эрида. Не собираюсь тебя кандалами в подвал тащить, если на то пошло, — бурчит капитан, нервно поправляя ремень на поясе. — Просто, если бы мы могли решать все споры так быстро, жизнь была бы проще.

Встречаю взгляд Каина, задерживаю его намеренно, чуть прищуриваюсь, хочу понять, о чем он сам сейчас думает. Мы оба знаем, что в нашей сделке речь шла только о свободе для Ривена и если ему вдруг придет в голову сделать меня вечной узницей или инструментом для его власти я буду сопротивляться сколько хватит возможностей.

— Тебе пора одеваться, эрида, — произносит он, сухо, даже немного нетерпеливо. — Выдвигаемся через пятнадцать минут. Теоден, выйди и жди снаружи, приготовь все к отправлению.

Командир только коротко кивает и отворачивается. Проходит мимо кровати и не оборачиваясь, выходит за дверь.

Я жду пару секунд, потом перевожу взгляд на принца.

— А ты? Не собираешься выйти? Или будешь наблюдать, как я справляюсь с ремнями на людской броне?

Он качает головой.

— Тебе понадобится помощь. Эта броня не рассчитана на одиночное облачение. Если попытаешься сама, затянешь неравномерно и сдвинутся крепления.

Я поднимаю брови, удивление вспыхивает и тут же гаснет. Сам принц Веларрона собирается облачать меня в броню? Неожиданно.

Хватаю сверток, отступая за ширму, стягиваю рубашку. Натягиваю через голову поддеву, ощущая, как ткань плотно ложится по телу, повторяя линию плеч, и обхватывает грудную клетку. Брюки из плотной ткани скользят по ногам, туго застегиваются на бедрах, а пряжки ложатся в нужные гнезда. Все подогнано так, что не оставляет ни одной открытой полоски кожи. Поднимаю с пола тяжелые сапоги, аккуратно натягиваю на ступни, заправляю штанины внутрь, затягиваю ремешки — пятка плотно встает на место, голень фиксируется, можно идти часами и не сбить ноги в кровь.

Когда выхожу из-за ширмы, Каин уже стоит ближе и без лишних слов берет кожаную кирасу, разворачивает, проверяет заклепки.

— Убери волосы. Если зажмешь их под кирасу, потом не вытащишь.

Я молча подбираю белоснежные локоны. Его пальцы касаются кожи у плеча, он аккуратно усаживает кирасу на грудь, выводя ремни вдоль спины.

— Придержи здесь, — он заводит мою руку на ремень под лопаткой. Его ладонь ложится на спину, пальцы скользят по линии позвоночника, тянут ремень, защелкивают замок так плотно, что ткань натягивается на груди.

Он медленно затягивает ремни, проходит пальцами по швам, проверяет фиксаторы на наплечниках. На миг ладонь останавливается у шеи и в этот момент чувствую, как мое дыхание сбивается. Я не привыкла, чтобы кто-то так спокойно касался моего тела. Он затягивает на мне ремни, словно я часть его собственного отряда.

Тянусь к поясу, собираюсь застегнуть пряжку, но сзади, почти вплотную становится Каин — его рука ложится поверх моей, обхватывает мои пальцы, находит застежку, и затягивает ремень одним уверенным движением.

— Слишком слабо, — говорит тихо.

Я смотрю в зеркало. В отражении вижу его лицо, оно выше моей головы, взгляд спокойный, но в нем собирается что-то острое и сдержанное.

— Часто девушкам помогаешь надевать броню?

— Те, кто идут в бой под моим знаменем, — воины. Девушек среди них нет.

Я на секунду замираю, задерживаясь на этом «нет», потом, не отпуская тему, поворачиваюсь к нему.