Дом Лаэра стоит немного в стороне от остальных, ближе к скалам и подальше от тренировочной арены. Перед входом на перекладине сохнут травы, синий мох и связки сушеных корней.

Я толкаю дверь плечом, пропуская Эссу вперед. Внутри прохладно и сумрачно. На стенах деревянные полки, уставленные банками и глиняными горшками. Под потолком висят пучки листьев, стоят плошки с порошками и маленькие сосуды с синими отметками. В углу стоит низкая кушетка, застеленная шерстяным пледом. Все чисто, но видно, что здесь главное порядок и быстрый доступ к снадобьям, а не уют.

Эсса сразу идет к столу, за которым сидит Лаэр, наш лекарь. Он высокий, очень худой даже для эридов, с длинными руками. Волосы собраны в узел, несколько прядей выбились на лоб. На нем простая серая рубаха, рукава закатаны, пальцы тонкие, в потертостях от работы с травами. Лаэр скоблит засохшую кору лезвием, смотрит лениво и насмешливо. Иногда кажется, что он дышит этими настоями и сам стал наполовину лекарством.

— Не думал, что вы вернетесь до полудня, — он бросает взгляд на мою руку. — Охотники?

— Ты бы хоть раз сделал вид, что удивлен, — бросает Эсса, глядя на него. Она опускает капюшон, и я вижу, что ей важно, заметит ли Лаэр ее голод.

— Удивляться? — он улыбается, задерживая лезвие в руке. — Если бы я не знал, что вы умудряетесь нарываться на неприятности даже там, где их нет, давно бы перестал держать этот дом открытым.

Эсса закатывает глаза. Слишком демонстративно, чтобы я поверила, будто она действительно недовольна, но достаточно резко, чтобы у Лаэра дрогнуло веко. Иногда я думаю, если бы нам можно было питаться имфирионом друг друга, Эсса могла бы кормить половину нашего воинского отряда только своим раздражением.

— Сколько смотрю на тебя, — вдруг говорит Эсса, опираясь на спинку стула, — ты все время в своей лекарне пропадаешь. Ты что, питаешься эмоциями своих трав? Скоро прорастешь корнями к этому полу.

— У растений нет имфириона, но знаете, я сделал очень любопытное открытие. — Он кладет лезвие на край стола и касается указательным пальцем обожженного пятна на доске. — Артерра. Помните, я рассказывал про нее?

Артерра. Серебристая трава, которая растет только ночью, ее тонкие ростки тянутся к лунному свету и сгорают под первыми лучами солнца. Лаэр не раз просил собрать ее по пути с ночной охоты. Если не успеть к восходу солнца от нее останется только пепел.

— Так вот… Я взял свежие ростки, поджег их ради любопытства. Хотел проверить, как дым действует на настой, ничего не ждал особенного. И знаете, что произошло?

Он делает паузу, ожидая, пока мы с Эссой приготовимся слушать. Я непроизвольно переношу вес на носки, следя за его руками на столе. Внутри появляется почти забытое ощущение любопытства.

— Ну? — Эсса наклоняется вперед. — Что же произошло?

— Я едва не сдох!

Он не шутит. Улыбка исчезает, пальцы сжимаются в кулак.

— Этот дым — едкий, как жгучая зола. Он буквально сожрал весь мой имфирион за пару минут. Если бы у меня не было фриала с запасом… я бы не дотянул до ближайшей охоты.

В комнате становится тихо. Я ловлю взгляд Эссы и понимаю, что она оценила серьезность ситуации. Внутри меня отзывается холод, тот самый, который чувствую, когда голодна.

— Не приближайтесь к артерре во время рассвета, — добавляет Лаэр уже спокойно. — И никогда не вдыхайте дым. В последнее время этой травы стало слишком много, раньше ее почти не встречалось. Теперь она растет везде, как сорняк.

— Главное, чтобы люди не узнали, насколько этот дым опасен для нас, — говорю я, переводя взгляд на то самое пятно на доске. — Если они поймут, что для нас это яд, начнут жечь артерру у нас под носом.

— Ладно, хватит разговоров, — резко перебивает Эсса. — С артеррой все ясно, если кто-то еще раз притащит ее в Луциор, я лично закопаю его на берегу озера. Но если Селина не ляжет на твой стол прямо сейчас, она просто свалится на твой драгоценный пол. Ее рукав уже насквозь промок, если ты не заметил.

Лаэр наконец откладывает лезвие, смотрит на Эссу, потом задерживает взгляд на мне дольше, чем обычно, прикидывая, сколько у меня еще есть времени, прежде чем я действительно свалюсь на его пол.

— Давай, Лаэр, удиви меня своим отваром, — говорю, наблюдая, как он уже достает из-под стола перевязочную сумку. — Только не начинай читать мне лекции о дисциплине и о том, как беречь здоровье рода. Я уже все это слышала. Просто делай свое дело.

Он смотрит прямо, не моргая, в этот раз даже не улыбается. Морщит лоб, достает новую флягу с настоем, открывает ее аккуратно, будто собирается вылить на меня яд.

— Не буду читать лекций. Просто промою, перевяжу и запишу еще одну глупость в твой личный список.

— Ну наконец-то, — выдыхает Эсса с такой показной облегченностью, что мне хочется бросить ей что-нибудь вслед. — Все. Передаю нашу воительницу в твои руки, а мне надо доложить Верховному, что мы вернулись. Ох уж эти новые правила пар… Если завтра снова придется идти с тобой, я не выдержу твоей ранней бодрости, Селина. И эта артерра…

Смотрю, как она быстро исчезает за дверью. Понимаю, что сегодня она осталась голодной. Ее очереди не было. Я просто отмечаю это для себя, ни вины, ни сочувствия не испытываю — не умею.

Я оборачиваюсь к Лаэру. Он спокойно встает, как эрид, для которого не существует ни спешки, ни опасности — только этот дом, этот момент и моя кровь, все еще пропитывающая воздух.

— Это были не просто охотники, — произношу ровно. — Веларронские всадники.

— Я не стану спрашивать, зачем ты опять зашла так далеко на территорию людей, Селина. Потому что у меня есть подозрение, что причина в твоей дурной привычке проверять границы.

— Не надо драматизировать, — бросаю ему взгляд исподлобья и сажусь на скамью. — Мы не заходили далеко. Это люди сами подбираются все ближе к нашим границам. Скоро травники Веларрона начнут копать прямо у наших скал, если мы ничего не предпримем.

Он ждет, пока я расстегиваю ремешок, ощущая, как ноет плечо. Наплечник с глухим стуком падает на стол, и я, скрипя зубами, подтягиваю рукав выше, открывая воспаленную кожу.

Лаэр касается раны, и по телу пробегает озноб.

— Глубже, чем казалось, — отмечает он. — Но даже с этим ты могла бы справиться сама. Я же учил. Собираешь концентрацию имфириона, направляешь ее в рану, и кожа затягивается. Не все эриды умеют так лечиться, но у тебя есть к этому способности. Или ты решила сегодня устроить мне утро практики?

— Не хочу тратить то, что в последнее время и так едва добывается. Не каждый раз возвращаюсь с охоты с достаточным запасом. А еще у нас есть ты.

Лаэр тихо вздыхает, быстро и уверенно выливает настойку на ткань, и берет мою руку своими длинными, пахнущими травами пальцами. Жжение от лекарства острое, кожа сразу стягивается.

— Ты, конечно, молодец, что считаешь меня универсальным способом латать ваши дыры, но тебе все равно придется научиться расходовать то, что есть. В какой-то момент ты можешь дотянуться до той грани, за которой и я уже ничем не помогу. Ни настойкой, ни своими навыками.

Лаэр наконец заканчивает с обработкой раны, и туго наматывает лоскут вокруг руки.

— Жить будешь, — добавляет он и отходит, оценивая результат. — Хотя для полного эффекта лучше было бы все-таки потратить каплю имфириона. Ты упрямая, Селина, иногда до глупости.

— Может, и глупая, но решать, на что тратить свое, я все же буду сама.

В ответ Лаэр только коротко дергает губами, явно намереваясь что-то добавить, но передумывает. Он возвращается к столу, начинает перебирать склянки. Я поднимаюсь, выпрямляя плечи, с края стола беру наплечник, ловко просовываю руку в ремень и застегиваю пряжку. Не прощаясь, просто киваю Лаэру и выхожу из дома.

На улице меня сразу встречает резкий свет, холодный воздух и глухой стук моих шагов по камню. Двери домов закрыты, в переулках мелькают редкие силуэты, над крышами медленно стелется пар. Утро только начинается, но даже сейчас, несмотря на боль в руке, меня больше всего беспокоит не рана. Я никак не могу избавиться от ощущения того мужского взгляда, который до сих пор стоит в памяти.