Среди этих деловитых шершней закона Дуранд Калафас — фигура особая. Если другие агенты могут быть просто преданы работе, то Калафас ею одержим. У него нет ни жены, ни детей, ни постоянной подруги. Отец и мать живы, но он считает их слишком скучными, чтобы тратить на них внимание. Его IQ — 178, значительно выше порога, с которого человека называют гением. У Джеймса Бонда есть лицензия на убийство, но, учитывая важность дел, поручаемых Калафасу, он не просто имеет такую лицензию — он почти обязан убивать и делает это регулярно. Убивать ему ничуть не трудно, независимо от того, оправдано это или нет. Лёгкость, с которой он совершает смертельное насилие, обеспечила ему самый высокий показатель закрытых дел во всей организации. Поэтому, хотя другие оперативники работают парами и группами, желание Калафаса действовать в одиночку уважают — к большому облегчению многих агентов, которые просто боялись бы оказаться с ним в паре.
Через шесть дней после катастрофы к северу от города Калафас обосновался в кабинете покойного Саймона О. Бистури, содиректора объекта, где погибли пятьдесят четыре человека, а один пропал без вести. Последние шесть часов он пьёт бутылки зелёного чая с мёдом и просматривает видео высокого разрешения с камер наблюдения на пятидесятипятидюймовом LED-экране. Его зациклило на сорока шести секундах записи, снятой камерами во временном морге, который после катастрофы устроили в этом здании.
Официально этот объект был частным предприятием — исследовательским подразделением компании, выпускающей косметику, которой поручили разрабатывать формулы увлажняющих кремов, средств от морщин, эксфолиантов, макияжа, губной помады и прочих товаров. На деле это был сверхсекретный проект, совместно финансируемый федеральным правительством и двумя высокотехнологичными компаниями, чьи названия американцам известнее, чем имена их собственных сенаторов.
Микроорганизмы, которые здесь разрабатывали, не были ни вирусами, ни бактериями: это был гибрид наномашин и архей — первые созданы учёными, вторые Природой. До 1978 года архей считали бактериями, но они сильно отличаются: бактерии — организмы на основе сложных эфиров, а археи — на основе простых эфиров, и из этих двух типов именно археи устойчивее. Поскольку ни наномашины, ни археи не могут вызывать инфекции, никто не предполагал, что такие исследования нужно вести в изоляторе четвёртого уровня по самым жёстким протоколам, но, по крайней мере, само здание было построено с расчётом на герметичность, эффективную на 99,65 процента. Когда лёгкие, а затем и кровотоки сотрудников были поражены новейшей версией гибридного микроба, эти мужчины и женщины не были заражены в классическом смысле слова — но умерли за считанные минуты.
Один из погибших — пока неизвестно кто — оказался достаточно смел и сообразителен, чтобы запустить режим изоляции до того, как кто-либо успел бы бежать и вынести эту загадочную заразу во внешний мир. Все возможные выходы перекрыты несколькими камерами, и ни одна из них не зафиксировала, чтобы кто-то покинул здание.
Тем не менее из пятидесяти пяти дежуривших один человек исчез, словно обратился в туман. Все данные говорят о том, что он погиб вместе с остальными. Но его тела среди мёртвых нет.
Через три часа после происшествия, когда удалённый осмотр здания по камерам показал, что живых не осталось, специалисты АВБ воспользовались герметичностью объекта: закачали внутрь серию газов, уничтоживших все микроорганизмы и разъевших все созданные человеком наночастицы. Стерилизацию и фагоцитарную очистку сочли завершёнными через шесть часов, после чего агенты вошли в здание в надувных пластиковых костюмах и герметичных шлемах, дыша кислородом из баллонов за спиной. Шесть часов они проверяли поверхности во всех лабораториях и прочих помещениях, выясняя, не пережили ли смертельные организмы газовую зачистку. Затем, через шестнадцать часов после первого сигнала тревоги, здание заполнили очищенным воздухом и принудительно проветрили, чтобы исключить любые остатки газа в помещениях; на это ушло два часа. Уже без спецкостюмов агенты провели следующие восемь часов, тщательно фотографируя всех мёртвых на местах обнаружения и перенося тела в большой зал, прежде служивший столовой, а теперь превращённый во временный морг, где ряды складных столов выполняли роль катафалков. Переносные холодильные установки поддерживали температуру между тридцатью четырьмя и тридцатью шестью градусами. Конец первого дня.
К вечеру второго дня АВБ определило четырёх военных коронеров, которые подходили по уровню допуска к самым чувствительным материалам и при этом не возражали подписать соглашения о неразглашении настолько жёсткие, что за нарушение их ждало бы разорение и тюрьма. Этих четверых доставили на объект, где крупнейшую лабораторию переделали в четыре полностью оборудованных секционных поста. Вот уже четыре дня эти опытнейшие судебные патологоанатомы исследуют пятьдесят четыре тела, охлаждающиеся в бывшей столовой.
Теперь, в кабинете директора проекта, Дуранд Калафас сидит в удобном офисном кресле Herman Miller, которое подкатил на расстояние трёх футов от огромного экрана на стене. Пультом Crestron он снова и снова прокручивает эти сорок шесть секунд загадочной записи: то увеличивает отдельные квадранты изображения на весь экран, то смотрит последовательность в исходном формате.
На экране отметка времени подтверждает: видео снято через сорок часов после смертельного события. Четыре дня назад. К тому моменту судебных патологоанатомов уже доставили сюда. Тогда они находились в соседней лаборатории с секционными столами, где их инструктировали перед началом работы.
На записи — столовая, превращённая в морг. Три группы потолочных светильников включаются независимо друг от друга. Чтобы не перегружать переносные холодильники лишним теплом, включена только одна группа — самая маленькая из трёх, над длинной линией раздачи с пустыми лотками. Остальная часть зала слабо обрисована, но не тонет во тьме. Возможно, из-за какого-то дефекта объектива сцена выглядит так, будто снята под водой: свет напоминает подсветку аквариума, который чистят не так тщательно, как следовало бы. Всё ещё в той одежде, в которой умерли, жертвы лежат под простынями на пятидесяти пяти столах. У мёртвых никого нет.
Первое необъяснимое событие происходит на столе в среднем ряду из пяти. Камера, зафиксировавшая этот момент, закреплена на потолке — одна из трёх в помещении. Контур под покрывалом ничем не отличается от очертаний на остальных пятидесяти четырёх столах. И вдруг простыня вздымается, словно тело под ней пытается сесть. Белый хлопковый саван соскальзывает на пол, открывая — ничего. Будто воскресший исчез в самом движении подъёма. Если бы простыня явно не покрывала что-то, Калафас мог бы решить, что сквозняк и сила тяжести совместно разыграли призрачный фокус. Но простыня не лежала пустой на голом столе; под ней было тело.
Второе необъяснимое событие происходит десять секунд спустя — на столе всего в нескольких шагах от первого. Видимо, невозможным образом, простыня сама отдёргивается от лица и торса жертвы — женщины лет сорока, уставившейся невидящими глазами. Рот у неё открыт в беззвучном крике. Через три секунды саван снова ложится на место, снова закрывая её. Как будто невидимый человек хотел убедиться, что за место вокруг него, и, убедившись, почтительно прикрыл мёртвую.
Третье необъяснимое событие начинается через тридцать семь секунд после первого, когда дверь в зал приоткрывается внутрь, впуская узкий клинок света из коридора. Никто не входит. Через три секунды дверь открывается шире. Коридор кажется пустым. Возможно, дверь была прикрыта неплотно и распахнулась под собственной тяжестью. Нет. Теперь она закрывается и остаётся закрытой. Дуранд Калафас не суеверен — совсем наоборот, — но ему кажется, что призрак открыл дверь, выглянул убедиться, что в коридоре никого нет, и быстро покинул временный морг.
Будучи человеком, который верит, что у мира нет ни великого момента, ни смысла, что Земля — не более чем поле смерти, где тем, у кого вкус к кровавым забавам, следует получать удовольствие, он не готов пересматривать свою философию из-за этих призрачных явлений. Заинтригованный, он прокручивает сорок шесть секунд до изнеможения, силясь найти объяснение, — пока не замечает четвёртую вещь, которую много раз упускал.
