Смотрит.

Комната гудит от тревожной тишины, густеющей, пока я смотрю в его поразительно черный глаз. Он так не вяжется с ярко-красной тканью на его горле.

Глядя на него, я чувствую, как уколы жара пронзают мои руки. Ладони становятся скользкими.

Я инстинктивно разжимаю пальцы на левой руке, и его взгляд падает вниз. Мы оба видим собравшиеся там капельки влаги.

Мужчина издает горловой звук. — Несколько капель. Но ты даже не должна быть способна на это в твоем состоянии. Не с установленным на тебе подавителем.

Я не знаю, что это значит.

Затылок покалывает, я поднимаю руку и чешу это место. Там струп. Он кажется затвердевшим и неровным. Его взгляд устремляется на моё движение, и он поднимает руку. Я отшатываюсь, но его кончик пальца нажимает на это место, прикосновение заставляет меня содрогнуться. Мне не нравится, как он на меня смотрит, не нравится, как его выражение лица обостряется от возбуждения.

— Спасибо за столь полное подтверждение, — говорит он.

Я отбиваю его руку.

Он усмехается. — Я должен был догадаться, что ты будешь сильной.

Его голос скрежещет. Разрывает меня на части, как растрепанную нить. Я опускаю взгляд на пол, чтобы видеть разлитый глубокий зеленый вместо его черного взгляда.

— Но ты всё еще сломана, не так ли, питомец?

Моя спина напрягается.

— Не важно. Ты идеальная наживка.

Наживка, как черви на крючке. Черви, которых находят в почве. Роющие вглубь, питающиеся самой материей, сквозь которую прокладывают путь...

Моя шея ноет от неприятного ощущения. Что-то сдвигается в моей голове.

Он встает, шаги волочатся по каменному полу, когда он уходит. Мои мышцы расслабляются только после того, как дверь камеры со щелчком закрывается, и я издаю дрожащий вздох.

Теперь, когда я одна, я разжимаю правую руку, которая всё еще была сжата в кулак. Я смотрю на маленькие капельки жидкого золота, собравшиеся на моей ладони. Замечаю темные линии, проходящие сквозь каждую каплю.

Но мой взгляд останавливается на кольце, которое я держу, — кольце, слишком большом для моих пальцев. Сверху запеклась кровь, но я соскребаю её пальцем. Кровавые хлопья отшелушиваются, и под ними я вижу эмблему птицы. Её крыло согнуто и искривлено.

Сломанное.

Осколок видения внезапно рассекает центр моего черепа, вытекая через глаза. Я вижу этот самый символ — сотни разных версий, разбросанных по разбитой дороге. Я снова вижу символы, на городской улице, на столбах и витринах магазинов.

Я видела это раньше. Много раз.

Холодный пот прошибает меня, заставляя желудок сворачиваться. Моя голова начинает раскалываться, воспоминания становятся размытыми и темными, но затем я вижу её. Женщину с оранжевыми кончиками волос. Она улыбается мне. Носит амулет с этой самой эмблемой, свисающей с её заостренного уха. Верхняя часть того же уха теперь отрублена...

Пронизывающая боль пробивает мою глазницу, заставляя меня вскрикнуть, когда воспоминание ускользает. Я задыхаюсь, желудок скручивает. Несколько мгновений я могу только глубоко дышать, пытаясь не вырвать, хотя на полу уже есть лужа, о которой я не помню.

Смятение немедленно подстегивает мою ярость. Я хочу выбраться из этого места. Я хочу вспоминать. Я хочу избавиться от этих вещей в моей голове, которые извиваются.

Внезапный удар по моей камере заставляет меня вздрогнуть, и я напрягаюсь, когда заслонка внизу двери с грохотом открывается, чтобы стражник мог протолкнуть поднос с едой.

Я не думаю, я просто прыгаю.

Щель всего около десяти дюймов, но я прыгаю перед ней, просовывая руки в отверстие. Какая бы магия ни была вкраплена в оковы на моей лодыжке, она давит на меня, заставляя чувствовать себя тяжелой и скованной, но я игнорирую её обременительный вес.

Поднос грохочет под моими локтями, суп расплескивается и пропитывает мои рукава, пока мои руки хватают стражника за ногу. Он издает удивленный звук, когда я хватаю его за лодыжку и тяну изо всех сил.

Он не готов к моей атаке, так что я сбиваю его с равновесия, и он падает назад. Чешуйчатые доспехи трескаются о каменный пол, из него вырывается стон боли. Я жертвую зрением, прижимая голову к двери, чтобы рука дотянулась дальше.

Моя рука нашаривает оружие у его бедра, пока я тянусь как можно дальше, и восторг наполняет меня, когда я нахожу рукоять. Мои пальцы обхватывают её, и я тяну, сжимая зубы, выдергивая из ножен. Толкаясь назад, я тащу его к себе, просовывая наполовину через щель в двери.

Но стражник поднимается, его нога внезапно опускается на мою руку, пришпиливая меня на месте. Мои зубы сжимаются от боли, когда он переносит весь свой вес на мою конечность, угрожая стереть мою кость в пыль, но я не отпускаю.

Выплевывая проклятия по ту сторону двери, стражник двигается, переносит вес, а затем выхватывает меч.

— Нет! — кричу я, пытаясь вырвать его изо всех сил.

Он тяжело дышит, я чувствую, как его мясистые руки опускаются, и он так сильно отгибает мои пальцы назад, что они почти ломаются.

Я вскрикиваю, когда меч вырывают из моей хватки, и прежде чем я успеваю пошевелиться, он поднимает ногу и опускает её на мою руку так сильно, что я вижу звезды. Когда он снова поднимает её, я втягиваю свою конечность обратно. Я карабкаюсь, чтобы сесть, пальцы и рука пульсируют, дыхание тяжелое.

— Ты, сука Тарли! Я должен войти туда и избить тебя до полусмерти, блядь!

Я сверлю отверстие взглядом, буравя дыры в его ногах. — Зайди и попробуй, засранец!

— Надеюсь, ты там сгниешь, блядь! — ругается он, прежде чем заслонка в двери захлопывается. Я слышу еще одно оскорбление в мою сторону, а затем он уходит топая.

Внутренне проклиная себя за то, что была недостаточно быстра, я скрежещу зубами, сгибая пальцы. Я была так близка к тому, чтобы заполучить это гребанное оружие.

Встав на ноги, я начинаю мерить шагами камеру. Пять шагов от одной стены до другой, прежде чем я должна развернуться и пойти в другую сторону. Туда-сюда, моя злость и тревога растут.

Я чувствую себя в клетке. И это чувство... оно заставляет меня хотеть выползти из собственной кожи. Заставляет меня хотеть буйствовать.

Слова стражника эхом отдаются. Надеюсь, ты там сгниешь.

Взрыв ярости несет меня через комнату, и я хватаю поднос с едой. Всё, что на нём осталось, разлетается, когда я с силой бью им о дверь снова и снова. Каждый удар сопровождается яростным криком.

Конечно, поднос ничего не делает с дверью, даже царапины на камне не остается. Я с отвращением отбрасываю его в сторону, дико оглядываясь в поисках чего-нибудь еще, что можно разрушить, нуждаясь в выходе для этого давящего гнева.

Мои глаза останавливаются на горбушке хлеба, я хватаю её, готовая раздавить в кулаке, бросить в стену, но прежде чем я успеваю её швырнуть, хлеб... плесневеет. Он покрывается зеленой пушистостью, а затем чернеет, сжимается, пожирает сам себя.

В шоке я роняю его на землю, и он рассыпается на куски.

Сердце колотится, я сажусь на корточки, глядя на него. Какого черта?

Я смотрю на свою раскрытую ладонь. Смотрю на черные линии, двигающиеся сквозь золото, как прожилки мрамора.

Надеюсь, ты там сгниешь.

Гниль. Это гниль. Я не уверена, откуда я это знаю, но я знаю.

Я смотрю, как жидкое золото и черные линии впитываются обратно под мою кожу, исчезая. Я сажусь на пол, глядя на заплесневевший хлеб, и мой разум начинает кружиться с ростком идеи.

И эта идея, укорененная в гнили, начинает распускаться.

ГЛАВА 14

КОРОЛЕВА МАЛИНА

Они голодны.

Я знаю это, они знают это. Ветер, возможно, тоже знает, судя по тому, как он стонет, вторит звукам наших пустых желудков.

Хватит.

Я спускаюсь по грубым винтовым ступеням, вырезанным внутри полого дерева, в поисках Доммика. Давным-давно в этих Питчинговых Соснах, глубоко в лесу, были построены хижины. Это было в то время, когда деревья ещё активно вырубали ради их густого сладкого сока.