Когда я встретил ее взгляд, я увидел, как ее зеленые радужки исчезли и заменились бурлящими молочными озерами, пойманными в невидящем взгляде. Увидел, как древняя рукопись ползет по ним, язык не поддается расшифровке, размер слишком мал.

Этот молочный взгляд взял меня в заложники, а затем она открыла рот и произнесла одно слово голосом, который не был полностью ее собственным.

«Золотая пташка».

Это одно слово, вырванное с губ прорицательницы. И прямо сейчас оно вытянуто из моего собственного рта и возложено к ногам Аурин как подношение.

Мне было пятнадцать лет, когда я впервые услышал его, и тогда это слово ничего для меня не значило. Оно расстраивало меня. Сбивало с толку. Это было слово, из-за которого я мучился. Слово, о котором я пытался спрашивать мать снова и снова, но безрезультатно.

Но затем… спустя двадцать лет я нашел значение.

Нашел то, что было предсказано.

Аурин выдыхает, пока я вытираю еще одну слезу и с трудом сглатываю. — С кожей из золота и одетая в перья пташки, я сразу понял, что ты моя. Я понял, что означало это предсказанное слово, — говорю я ей, эмоции прорываются через мое сжатое горло. — Когда я был сломан и разорван, и совершенно потерян, моя мать подарила мне обещание тебя, Аурин. Обещание моей пэюр.

Слеза пронзает уголок моего глаза и скользит по щеке, в то время как глаза Аурин переполняются. Любовь и страдание, переносимые в каждой капле и топящие мое существование.

— Мое предсказание, пророчество всей моей жизни, мое предназначение, мой прорицаемый — это была ты, — выдавливаю я. — Всегда ты.

Рыдание поднимается вместе с кровью, которая золотит ее бледнеющие губы.

— Золотая пташка, — жалобно шепчу я, прежде чем нежно прижаться губами к ее щеке, пальцы все еще обхватывают ее лицо.

Пытаясь обхватить ее угасающую душу.

— Ты всегда была моей, и мне всегда было суждено любить тебя каждой частичкой моего существования.

Всегда.

Она плачет, пока истекает кровью. Я покачиваюсь, пока держу ее. И все равно я умоляю нет.

Пожалуйста, нет.

Аурин смотрит на меня с разбитым сердцем, выражение ее лица в агонии. — Мы… мы не п-получим наши один дни, Слэйд, — говорит она с тоской.

Мое сердце, блядь, рассыпается, но я умудряюсь качать головой. Я сжимаюсь вокруг нее, отдавая ее дрожащему телу каждую унцию тепла, которая у меня есть.

— Да, будем, детка, — хрипло говорю я, поглаживая ее мученическое выражение. — Разве ты не помнишь? Я найду тебя в любой жизни. Так что просто подожди меня, хорошо? — Мое дыхание обрывается, но я заставляю свой голос продолжать работать. — Я найду тебя, куда бы ты ни пошла, и у нас будет бесконечное количество одних дней счастья. Не так ли? Не так ли, Аурин?

Она кивает, хотя мы оба знаем правду.

Нет.

Ее отказывающее тело охвачено рыданием. Разбитым сердцем. Расколотым отчаянием.

И я бунтую против этого, но все равно приходит пелена смерти.

— Я люблю тебя, Золотая пташка. В каждой жизни, — сдавленно говорю я, мои слезы падают на ее щеку.

— Я люблю тебя… во всех… них, — отвечает она, ее голос — борющийся шепот. Потрясенный вздох.

Затем ее золотые глаза закрываются, ее аура гаснет, ее ленты падают, и ее сердце больше не бьется. Ее пульс замолкает прямо под моей хваткой.

И моя мать открывает рот и произносит одно-единственное слово, как раз в тот момент, когда моя душа разбивается вдребезги.

«Золотая пташка».

ГЛАВА 60

СЛЭЙД

Мир стал серым.

Я онемел.

А Аурин замерла.

Мои руки гладят ее лицо, хотя она больше не чувствует моих прикосновений. Мои губы прижимаются к ее глазам, хотя она больше не плачет. Мои руки прижимают ее тело к моему, хотя она больше не дрожит от холода.

Я утыкаюсь лицом в ее шею, мои слезы впитываются в пульс, который больше не бьется. Вдыхаю ее запах, теперь отдающий резкой ноткой крови. Сжимаю пальцами ее ленты, которые больше не извиваются.

Но я держу ее.

Нежно. Отчаянно. Мучительно.

Я думал, что знаю, что значит быть разорванным на части, когда мои две половины разделились. Но нет.

Нет.

Вот что это такое.

Когда твою душу разрывают пополам.

Моя связь пэюр перерезана. Как ножницами нить, оба обрывка остались дрейфовать в бесцветном море. Отдаляясь друг от друга все дальше, каждая волна и нежная зыбь разделяют нас все сильнее.

Я не знаю, как долго стою на коленях на земле с ней. Я не слышу ничего, кроме тишины ее тела, не вижу ничего, кроме ее неподвижной формы.

Моя мать больше не говорит, но я этого и не ожидал. Кажется, это единственное, что она способна мне сказать. В первый раз это было мое пророческое обещание.

В этот раз — моя роковая гибель.

Она сжимает рану на животе, но затем ее рука перемещается мне на спину. Прикосновение матери — единственное, что заставляет меня осознать что-то еще, кроме Аурин. Ее напряженные пальцы предупреждают меня за секунду до того, как Вик и группа Вулминов появляются во дворе.

— Аурин? — зовет Вик. Тяжелая тишина, последовавшая за этим, придает его тону срочность. — Аурин!

Он бежит, останавливаясь рядом с ней, колени ударяются о землю. — Нет...

Другие вулмины собираются позади него, и я слышу их прерывистые крики шока и горя, которые пробивают дыры в моих разорванных останках.

Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть. Не говорю. Все мое внимание остается на ней.

Мой фокус всегда будет на ней.

— Мы видели падение дракона... Мы привели целителя, — говорит Вик осипшим голосом, и один из вулминов бросается вперед.

Моя мать вздрагивает, но человек мягко бормочет что-то, а затем кладет руку на рану. Наплывают красные тени, словно магия просеивается сквозь призрак крови, которую моя мать потеряла.

Когда целитель отстраняется, лицо моей матери уже не такое бледное. Ее руки больше не дрожат. Мы с ней переглядываемся, сталкиваясь зелеными глазами, связанные этой ужасной сценой.

Внутри я все еще отрицаю все это. Все еще молю нет.

Но небо затянуто серыми облаками, аура Аурин погасла, как пламя, и меня оставили с этой зияющей трещиной во всем моем существе, потому что ее нет.

Нет, и она забрала с собой весь свет.

Не осталось ничего, кроме тьмы.

Мой дракон лежит мертвый позади меня. Его черное сердце пронзено мечом и больше не бьется. Гниющие трупы загрязняют двор. Распавшееся тело моего отца все еще сочится.

И внезапно я не хочу, чтобы Аурин была где-то рядом с этим. Мертвые тела солдат — моего злого, гниющего отца — они не заслуживают находиться в одном пространстве с ней. В этой же атмосфере.

Я должен увести ее отсюда. Далеко. Поэтому я поднимаю ее и отворачиваюсь от дворца Глассворт, а затем начинаю идти.

Я не знаю, куда иду. Мне все равно. Я просто следую этой непрекращающейся потребности унести Аурин прочь. Словно расстояние между ней и местом, где ее убили, каким-то образом заставит когти смерти отпустить ее, вырвет ее из их хватки.

Или, может, я просто хочу увести ее с земли, которая так ее предала. С земли, которая позволила украсть ее, а затем, когда она вернулась, впитала ее кровь в почву.

Я оставляю позади смерть во дворцовом дворе. Спускаюсь по длинному склону с плато. Обхожу реку. Сворачиваю с дороги, которая ведет в Лидию.

Мой взгляд устремлен прямо перед собой, пока я держу тело Аурин на руках. Ее голова прижата к моему плечу, ленты собраны у нее на коленях, некоторые полосы свисают вниз, струясь следом.

Люди следуют за мной.

Сначала это только моя мать, а также Вик и другие вулмины со двора. Но когда мы проходим мимо Лидии, к нам присоединяются еще люди из города. Они видят меня, несущего Аурин, и шепот, вздохи и рыдания выталкивают их на дорогу. Они вливаются в шествие, словно собираясь на парад публичного обряда смерти.