— Но...

Его рука сжимает мою руку, и он притягивает меня ближе, так что я вижу все его лицо под капюшоном.

— Не. Спорь.

Я сжимаю губы в жесткую линию.

— Хорошо.

— Ладно. Можешь идти со мной в Седьмое, — внезапно говорит король Рейвенджер. — Но я уезжаю через час, с тобой или без тебя. Я не буду ждать дольше.

— Хорошо, да, я потороплюсь...

— Тебе придется найти собственное средство передвижения.

— Остался один тимбервинг, — цедит Доммик. — В насесте.

Облегчение пронзает меня. Мне повезло, что он не улетел, когда прибыли фэйри, и его не оседлали со свитой Кайлы.

Рейвенджер кивает, его взгляд сужается на моем лице.

— И ты можешь попробовать сделать с мостом все, что захочешь, чтобы не пускать фэйри, но ты не будешь мне мешать, ясно?

Скрытая угроза так остра, что я чувствую, как она впивается мне в кожу.

Я с трудом сглатываю.

— Да.

— Хорошо. Час, — предупреждает он, прежде чем увести своего тимбервинга прочь.

Я обмениваюсь взглядами с Доммиком и моими людьми, все мы берем на себя это тяжелое молчание. Пытаемся вынести последствия того, что грядет.

Но несмотря на их страх, гнев, ужас, я знаю, что это правильный путь.

И после целой жизни, полной ошибок, пришло время мне изменить направление.

ГЛАВА 20

АУРИН ТАРЛИ

Мои глаза привыкли к темноте.

Я сижу в углу камеры, скрестив ноги, спиной к стене. Надо мной зеленое окно стало черным от ночи.

Я обнаружила, что это не совсем окно. Оно не из стекла, а из чего-то другого, что невозможно разбить. Я знаю — я пыталась. Уверена, что и другие узники до меня пытались. Из-за чего мне интересно, зачем они его вообще поставили. Наверное, для ложной надежды.

Интересно, сводило ли оно с ума других заключенных.

Но со мной этого не случится. Я не позволю. Даже с этим чувством, которое копошится в моем черепе. Даже с теми тварями, что ползают по туннелям в моем сознании.

Я постоянно останавливаю себя, чтобы не засунуть палец в уши и не выскрести это ощущение. Я уже сделала их воспаленными — исцарапала грязными ногтями, оставила корки. Мне пришлось обгрызть ногти, чтобы перестать чесаться.

Сон приходит урывками, ворочаясь. Мысли заставляют голову раскалываться. А заточение в этой камере заставляет мои глаза дергаться, а зубы скрежетать, потому что я ненавижу это чувство — быть в клетке.

Но я не теряю контроль. Я не трачу энергию на новые приступы. Я сосредотачиваюсь, так часто и так долго, как могу. Хотя иногда я вздрагиваю, не понимая, где я или сколько времени прошло, снова сбитая с толку.

Три маленькие отметины, выцарапанные в полу, помогают мне отслеживать время. Я не уверена, что это очень точно, но я пытаюсь делать отметку каждый раз, когда мне приносят еду, которую, надо признать, дают нечасто. По-видимому, предателям не положено трехразовое питание, а иногда и одного раза нет. Особенно после того, как напал на стражника и попытался украсть его меч.

Но хотя это и не идеальная система, эти отметки мне нужны. Я не могу доверять своему разуму, и уж точно не могу доверять никому здесь. Они говорят, что я сижу в этой камере уже давно, но я не думаю, что это правда. Они говорят, что я предатель, но мне кажется, что меня предали.

Я разберусь в этом. И я выберусь отсюда.

Я сосредотачиваюсь на куске мясистого желтого фрукта, лежащего на моей ладони. Я пытаюсь заставить его гнить часами, но магия не появляется снова. Вообще никак, с тех пор как я заплесневела тот кусок хлеба.

Мой взгляд падает на пол. Рядом с ножкой кровати, аккуратной кучкой, лежат почерневшие крошки того хлеба.

С новой решимостью я возвращаю внимание к фрукту, мои пальцы липкие и испачканные его соком.

— Давай же...

Я сижу сгорбившись, стиснув зубы, призывая магию подняться.

Но ничего не происходит. Как и не происходило последние три подноса с едой.

Но она была. Доказательство — эти кучки заплесневевших кусочков под моей кроватью.

Мне нужно держать эти заплесневевшие кусочки на виду, чтобы не забыть, что это действительно случилось. Потому что то, что Уна делает со мной, спутывает мой разум и заставляет мои истины труднее разглядеть.

Я знаю, что та магия была настоящей. Так же, как я знаю, что в моей голове что-то ползает. Уна может говорить, что нет, но оно есть.

Я чувствую это. Чувствую их.

Как будто они знают, что я о них думаю, твари вдруг начинают извиваться, отчего моя шея выгибается, а по коже неприятно бегут мурашки.

Я хочу, чтобы эти гребаные твари вылезли.

Я проклинаю свои руки, свою магию, эту серую манжету на лодыжке.

Хотя я помню не все детали с идеальной ясностью, я знаю, что высвободила силу и сгноила хлеб. Я знаю, что мои руки стали скользкими от капель жидкого золота, когда я была в ярости и набрасывалась.

Даже если я не кричу и не мечусь, это не значит, что я не зла. Этот гнев все еще там, он ждет прямо под поверхностью. Он — ил под морем. Острые зубы под бешеной пеной.

Но есть кое-что, что мешает ему подняться. Нечто большее, чем просто эта манжета на лодыжке. Я просто не знаю, что это. Я не знаю, почему я смогла это сделать в первую очередь. Или почему я здесь.

Почему я ничего не могу вспомнить?

Паника начинает закручиваться в моем животе, но я не могу позволить ей. Я не могу поддаться ей, иначе боюсь, что совсем уплыву.

Поэтому я продолжаю пытаться. Часами.

Я теряю счет времени в пределах этой камеры. Теряю осознание всего остального, кроме того, что пытаюсь сделать. Кроме магии, которую пытаюсь призвать.

Я чувствую ее там, так почему же она не приходит?

Зеленое окно начинает отступать перед ночью, и дневной свет освещает камеру. Он окрашивает мой пол в зеленый. Трава растет там, где корни не могут прорасти.

Скрежеща зубами, я зажмуриваюсь.

Сосредоточиться. Заземлиться. Схватить себя изнутри жесткой хваткой.

— Я Аурин Тарли, — шепчу я.

Я знаю это с врожденной уверенностью, и пока у меня есть эта истина, я смогу найти остальное.

Я найду остальное.

И я думаю, что ключ к этому лежит на полу кучкой заплесневелых крошек.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и забываю о том, что заперта. Вместо этого я принимаю спокойное покалывание утра, когда солнечный свет прорывается внутрь. В медитативной тишине я роюсь в самых глубоких уголках себя, пока не обнаруживаю свое тлеющее бешенство.

Оно готово, просто ждет, чтобы я призвала его.

Так что я делаю это.

Я позволяю ему согреть меня, и как только я касаюсь его, жар начинает распространяться. Удивление перехватывает дыхание, но я заставляю себя сосредоточиться. Мои плечи распрямляются, челюсть сжимается, зубы стискиваются.

— Я Аурин Тарли, — говорю я громче, тверже на этот раз.

Неважно, что здесь никого нет, кроме темноты, чтобы слышать. Я говорю это снова. И снова. Я позволяю разогревающемуся гневу нагревать мои слова, пока они не обжигают мои губы.

Внутри этого пылающего заклинания я думаю о том, как ощущалась та гнилостная сила. Как она струилась из моих скользких ладоней и поражала тесто.

Я призываю ее. Требую, чтобы она ответила.

Внезапно из теней глубоко внутри меня вырывается почерневший корень. Он тянется из лопнувшего семени, которое уже начало прорастать, и я чувствую, как оно шипит и покрывается каплями.

Затем я ощущаю это — верный признак силы.

Манжета на лодыжке пытается подавить ее, но мое жидкое золото принимает на себя удар. Отвлекает ее.

Позволяя гнили вырваться на свободу.

Мои глаза распахиваются, рот приоткрывается от восторга. Черные линии тянутся от моей ладони, как ищущие стебли. Они цепляются за мясистый фрукт, и мгновенно желтый цвет начинает темнеть. Липкая кожица начинает сморщиваться. Плесень расползается по нему, покрывая его пятнами гнили и высасывая его досуха.