Боль в моем теле, пустоты в голове побеждают адреналин и замешательство.

И я?

Я обмякаю. Падаю.

Потому что вот что значит упасть в покрытую ямами, всепоглощающую тьму.

И все же... где-то в этих тенях есть прожилки черного, которые не поддаются, а распространяются.

ГЛАВА 5

Я моргаю.

Смотрю.

Руки сложены на коленях. Босые ноги на холодном каменном полу. Стена кажется шершавой, когда я прислоняюсь к ней плечом, и я смотрю на единственное окно из зеленого витража. Это единственная красивая вещь здесь, но оно покрыто решетками.

Голос женщины говорит: — Ты слышала меня?

Моя голова поднимается.

Тяжелая.

Ты слышала меня?

Вопрос эхом отдается — не в комнате, а в моих ушах.

— Да.

Женщина в комнате со мной — Уна — наклоняет голову. У нее волосы, которые растут блоками. Секции идеально симметричны, из-за чего ее кожа головы выглядит как шахматная доска. Ее смуглая кожа усыпана голубыми веснушками. Брови — две плоские линии и коричневые — того же цвета, что и ее блочные волосы.

Квадратные волосы, круглые веснушки, линии вместо бровей. Фигуры на ней подавляют.

Но самые тревожные ее глаза. Синие полосы прорезают радужку. Как решетки на моем окне.

Она мне не нравится.

Когда она приходит, она говорит, что исцеляет меня. Но я думаю, она может лгать.

— Что я сказала?

С большим трудом я сосредотачиваю на ней внимание. Она сидит на табурете прямо перед моей койкой, наклоняясь близко.

Всегда так близко.

— Ты сказала, что я предана королю Каррику.

Она кивает. — Правильно.

Эхо боли отдается в моей руке, ребрах. Словно оно помнит сломанные кости и синяки. Затянувшаяся травма. Каждый раз, когда я дышу или двигаюсь, я ожидаю, что будет больно, но не больно.

— Ты была предательницей, но ты изменила свои пути. Ты обязана королю своей жизнью. Ты предана ему, не так ли? Готова доказать это?

Я почти вздрагиваю от жесткого толчка в ее голосе.

— Да.

Мой голос собирается в комок. Сдавлен. Словно каждое слово проталкивается в эту и без того маленькую камеру.

— Ты помнишь, что была предательницей? Помнишь, как сдалась, чтобы умолять о пощаде у своего короля?

Умолять?

Я чувствую, как мои брови сходятся, когда я пытаюсь пробиться сквозь свой разум, но слишком много дыр. Я все время спотыкаюсь. Спотыкаюсь о них.

Мои глаза опускаются на кандалы на лодыжке, которые затянуты поверх штанины. Мои ноги босые и грязные, но кандалы гладкие, тускло-серые. Они выглядят как бесцветная грядь под стеклом. От них кожа чешется, и они тянут меня вниз тяжелым грузом.

Я умоляла о пощаде?

Губы Уны поджимаются с нетерпением из-за вопроса, который я пробормотала вслух. — Конечно, умоляла. Ты предательница, и если хочешь жить, ты должна стараться лучше.

— Да.

Я должна стараться лучше.

— Сосредоточься на том, как милосерден король Каррик. Как сильно ты хочешь ему угодить, — приказывает она.

Как сильно я хочу ему угодить...

Слышится эхо, словно колокол после удара. Удар чуть вне досягаемости.

Мои глаза скользят к окну. Цвет притягивает меня.

Глубокий зеленый. Этот цвет успокаивает меня.

Уна издает звук. — Мы должны стараться усерднее, не так ли?

Моя голова очень тяжело кивает. Мой язык весом с кирпич, но все же произносит слово. — Да.

— Да, — повторяет она. — Не бойся. Я очень хороша в том, что делаю. Я доведу тебя до этого.

Она пододвигает табурет еще ближе и поднимает руки. Я напрягаюсь. — Нет, пожалуйста...

Игнорируя меня, ее ладони сжимаются на моих ушах, заставляя меня содрогаться, пока что-то внутри меня тоже содрогается. Моя спина выпрямляется, мышцы застывают. Почти парализует.

— Повторяй за мной.

Мои глаза попадают в сети ее взгляда полосок.

— Я была предательницей.

Мои губы следуют за ее.

Рытье становится глубже, и в этих дырах я вижу себя. Вижу себя падающей к ногам короля, умоляющей о пощаде, говорящей, что я была неправа, когда молния сверкнула на лавандовом небе.

Нет... это была не молния. Это была трещина. В потолке. В стене. Дом разрушался...

Был гром, но он вырвался как крик.

Я закрываю глаза, чувствуя, как что-то извивается в темных, опустошенных глубинах моего разума, пытаясь пробиться сквозь пустоты.

— Сосредоточься, — резко говорит Уна.

Ее голос притягивает меня, в то время как что-то еще вытекает наружу.

— Повторяй за мной, — снова приказывает она, ее голос монотонный.

Мой разум мерцает, извивание прекращается, и я вижу себя кланяющейся королю. Воспоминание втискивается, давит, пытаясь поместиться в промежутки.

— Я была предательницей.

Мой голос тает вместе с ее, глаза открываются.

— Я сдалась.

Ее ногти глубже впиваются в мои виски.

— Король Каррик милосерден. Он позволит мне жить, если я искуплюсь.

Мои губы выстреливают каждым словом. Монотонно. Заполняя каждое доступное пространство, пожирая его, почти лопаясь. Втискиваясь в мой усеянный ямами разум насильственными толчками.

— Я предана.

Предана.

— Я обязана его благодеянию.

Обязана.

Ее полосатые глаза впиваются в меня, пальцы впиваются в мое ухо, гусеницы жуют мою забывчивость. Заполняя дыры грязью, которая, кажется, не подходит.

— Мне повезло быть здесь.

Повезло.

Это слово застревает в капающем потолке. Разбухает и прилипает.

Повезло?

— Да, очень повезло. Большинство предателей казнят. Ты согласилась стать полезной королю и делать все, что он попросит.

Я снова киваю, хотя не могу моргнуть сквозь муть.

Рука Уны падает с моего уха. Рытье прекращается. Содрогания стихают. Мои мышцы медленно расслабляются.

— Ты помнишь?

Я открываю рот, но снова закрываю. Эта хмурость впивается глубже.

— Ты помнишь? — настаивает она.

Я смотрю сквозь это зеленое окно. Привязываюсь к цвету. Он напоминает мне летнюю траву. Тенистого леса. О...

Внезапно на меня обрушивается непреодолимое горе, волны слишком большие, чтобы выдержать. Горе и подводное течение паники поднимаются. Мои обезумевшие глаза возвращаются к Уне, когда я бросаюсь вперед и хватаю ее за руку. — Я должна что-то сделать! — Мои пальцы впиваются. Сжимаются. Отчаянно. — Я должна была что-то сделать!

Когда она просто смотрит на меня, я пытаюсь спрыгнуть с койки, но рука Уны останавливает меня. — Да. Что тебе нужно сделать, так это доказать себя. Ты должна служить своему королю.

— Но...

Ее полосатые глаза сужаются. Появляется еще одна линия, пролегающая между бровями. — Это все, что ты должна делать, — строго говорит она. — Угождать королю.

Я лихорадочно мотаю головой, мое сердце колотится. — Нет, нет, нет. Я должна была сделать что-то другое. Кто-то... есть кто-то... я... я не могу...

Уна дает мне пощечину.

Сильно.

Удар по щеке вспыхивает пульсирующей болью, замораживая меня на месте.

— Прекрати эту борьбу! Сдайся, — кричит она сквозь зубы, ее взгляд яростен.

Я смотрю в шоке, разум кружится, замешательство закипает.

Там что-то было...

Ее ладони яростно сжимают мои уши, сжимая так сильно, что я паникую, что она расколет мой череп. Я пытаюсь вырваться, но она не отпускает.

На этот раз я чувствую не только рытье. Там рой. Вещи извиваются, скользят, едят свой путь. Я обмякаю. Свисаю, как умирающая лоза, когда меня наводняют.

Заражена.

Я не знаю, когда я их закрыла, но мои веки снова открываются, когда руки Уны отпускают мои уши, чтобы сжать мое лицо, заставляя меня смотреть на нее. Ее прикосновение холодное. Словно она спрятала руки в сугробе и перебирала замерзшие крупицы.

Я парю. Я думаю, я могу парить прямо мимо решеток ее глаз. Сквозь решетки на окне тоже.

Решетки? Зачем здесь решетки?

— Ты — Аурин Тарли.