Это было бы не в первый раз.

Он набрасывается, его рука обхватывает мой затылок, дергая мою голову так, чтобы она была направлена к сидящим птицам. — Вот почему ты не возвысился до короля, — плюет он мне в лицо, прежде чем оттолкнуть. — Потому что ты тратишь время на стаи с крестьянами!

По щелчку его пальца потолок птичника раскалывается, и крик отчаяния вырывается из глоток птиц. Они немедленно бросаются прочь, вылетая из своих вольеров в панике, врезаясь в стены, пара из них врезается мне в голову, пытаясь сбежать.

Мой отец сбивает их одного за другим своей магией. С переломанными шеями они падают кучами, перья взрываются, крики наполняют воздух.

Крики птенцов пронзают мои уши, и мать начинает хлопать крыльями, оскаливая тупые зубы на отца в яростной защите. Он не убивает ее, но ломает ей крыло, выворачивая его и заставляя ее кричать так ужасно, что паника пульсирует в моих ушах.

Птенцы кричат.

— Прекрати! — кричу я, кружась, страх пожирает мое сердце. Он отрывает от него куски и швыряет на пол кровавыми грудами.

Отец подходит ко мне, останавливая мое движение, хватая меня за воротник. — Ты искоренишь эту слабость заботы, ты меня понял? Ты Кулл — мы отсеиваем слабых. Включая то, что находим в себе. — Он убирает руку, толкая меня к столу. — Сгнои их.

Я моргаю, голова дергается от птенцов обратно к нему. Я не могу думать — не тогда, когда мать-птица кричит от боли. Не тогда, когда моя ненависть так громко пульсирует в моих венах. — Что?

— Ты слышал меня, — мрачно говорит он.

— Я не...

— Сгнои их, или я сломаю их. По частям. И это будет медленно.

Я делаю вдох, его угроза превращается в осколки, которые, кажется, вонзаются повсюду. Нет ничего, что вытекало бы больше, чем моя ненависть к нему.

Когда я медлю, он поднимает руку, чтобы выполнить угрозу, и я мгновенно реагирую.

Гниль вырывается из меня, линии проходят сквозь зерна деревянного стола и поглощают их маленькие тела. Каждый из них падает, увядая, как обожженные растения, сморщиваясь и сжимаясь.

Крики матери становятся громче, она кричит на меня за то, что я сделал, пока я не заставляю замолчать и ее. Мечтая заставить замолчать стук своего сердца. Такое чувство, будто кто-то взял молот и разбил его, заставив меня истекать кровью.

Заставил меня страдать.

Птичник замолкает полностью. Слышно только мое тяжелое дыхание, когда я смотрю на бессмысленную смерть.

Через секунду я поднимаю голову и смотрю ему в глаза, позволяя ему увидеть мою ненависть.

Он смотрит на меня в ответ с холодной пустотой. — Хорошо, — говорит он, указывая на мой взгляд. — Вот что значит быть Куллом.

Мой отец разворачивается и уходит, оставляя меня в разрушении.

Оставляя меня в ненависти к себе.

Когда его шаги затихают, я поворачиваюсь обратно, затуманенными глазами глядя на семь птенцов, разбросанных по столу.

Что бы подумала моя мать, если бы увидела это? Если бы увидела, что я сделал?

Стыд наполняет меня.

Если это то, что делали прошлые Куллы, чтобы проявить дракона и стать королем небес, то, возможно, поэтому богини забрали эту способность много поколений назад.

Мой отец думает, что он такой превосходный, думает, что жестокость — это путь к власти, но он ошибается. Жестокость — это не то, что движет мной.

Это ненависть.

Ненависть к нему... и любовь к моей матери и брату.

Если он думает, что может избавить меня от заботы о них, от заботы о чем-либо, он еще никогда не был так неправ.

Потому что единственное, что я никогда не позволю, — это превратиться в него. Сколько бы раз он меня ни ломал, я не сделаю этого.

Проведя рукой по глазам, я делаю вдох. Затем поднимаю решительную руку и провожу пальцами по мертвым птицам.

И я забираю гниль обратно.

Один за другим тела птенцов возвращаются в нормальное состояние, словно время повернуло вспять. Гниль покидает их, и их маленькие сердца начинают бешено колотиться в груди, горла открываются, издавая маленькие крики.

Я поднимаю мать-птицу, отрываю кусок рукава, чтобы зафиксировать и перевязать ее крыло, а затем забираю гниль и с нее. Затем я собираю их всех, дрожащих и напуганных, и выношу на улицу, в свежий воздух, чтобы тайком отнести в лес.

Потому что мой отец неправ. Я не Кулл, и я никогда не хотел им быть.

Я сын своей матери.

Я Рэйвинджер.

ГЛАВА 11

СЛЭЙД

Я резко просыпаюсь от леденящего холода. Это жестокий укус арктического воздуха, словно ледяные зубы впиваются в мою кожу. Он грызет меня, оставляя израненным и исцарапанным. Я открываю глаза, и от моих век отрываются ледяные осколки.

После нескольких морганий мир обретает фокус, показывая мне залитую лунным светом ночь и замерзшие сгустки облаков.

И... также показывая, что я вишу животом поперек спины Арго. Мои ноги свисают прямо перед его правым крылом, и каждое его движение задевает их, в то время как моя свернутая набок голова свисает с другого бока, лицо вдавлено в его шею.

Я в одном движении от падения в воздух.

Гребаный ад!

Я вздрагиваю, руки мечутся, пальцы хватаются. Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда я чуть не заставляю себя упасть, но я хватаю горсть перьев и умудряюсь удержаться, чуть не вонзив шипы на руке в Арго. При моем движении он резко оборачивается, чтобы посмотреть назад, и рычит на меня с тревожным порицанием.

Задыхаясь, я перекидываю ногу через его спину, пока не оказываюсь сидящим верхом. Его седло полностью исчезло, но один ремень все еще прикреплен вокруг его середины, зацепившись за заднюю ногу, и на нем висит мой мешок.

— Какого хрена? — кричу я на него. — Почему мы летели, пока я был без сознания?

Он щелкает острыми как бритва зубами, затем издает серию шипений, щелчков и криков, которые не прекращаются добрую минуту. Я думаю, что он меня отчитывает.

— Ты злишься на меня? — недоверчиво кричу я. — Ты положил меня на свою спину без сознания! — снова подчеркиваю я.

Я чувствую вибрацию от его недовольного рычания, передающуюся мне в ноги.

— Я не потерял сознание нарочно, — говорю я, качая головой, мой пульс все еще бешено колотится.

Он щелкает на меня и снова поворачивается лицом вперед, продолжая парить в ночном небе.

Этот сумасшедший гребанный зверь.

Я весь покрыт инеем, моя щетина застыла, и я оглядываюсь по сторонам, но все темно, и мы слишком высоко, чтобы я мог что-то разглядеть, кроме облаков. Как Арго умудрился затащить меня на спину — выше моего понимания.

Внезапно накатывает паника, и я быстро засовываю руку в карман. Что, если оно выпало, что, если...

Облегчение наводняет меня, когда мои пальцы сжимают ленту Аурин. Я не могу вынести потери.

Сделав еще несколько ровных вдохов, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце, я качаю головой и выпрямляюсь. Я похлопываю Арго по шее, потому что, несмотря на грубое пробуждение и его крикливое порицание, по крайней мере, я не падал насмерть.

Теперь, когда я больше не вишу в опасной близости, я могу мыслить яснее. Но когда я обретаю равновесие, все, что произошло, возвращается в мой разум, словно пощечина.

Блядь.

Я смотрю вниз на свою обнаженную грудь, рубашка и пальто распахнуты там, где я их разорвал. При свете луны я вижу маленькую серую чешую, того же цвета, что и на моих щеках, только здесь она окаймлена золотом. Они тянутся от нижней части правой грудной мышцы, выгнувшись вверх, как полоса, каждая чуть больше по мере приближения к чисто золотой над моим сердцем — сердцем, которое больше не вздувается. Не болит.

Золото блестит даже в темноте. Это просто показывает, насколько полно я связан с Аурин. Она пометила меня.

Чистое мужское удовлетворение взрывается в моей груди при виде этого.

Убедившись, что мои колени надежно прижаты к бокам Арго, я сдвигаю рукав. Действительно, мои линии гнили вернулись в норму. Они тонкие, редкие, больше не покрывают каждый дюйм кожи. Но мои шипы тоже обнажены, уши заострены, клыки остры, а чешуя усеивает щеки.