Все присоединяются к толпе, идя позади меня, соблюдая уважительную дистанцию. Их тихий плач и ровные шаги — хор печальной песни.

Мой взгляд опускается на лицо Аурин. Я мог бы почти поверить, что она просто спит, если бы не был так настроен на нее. Но я настроен, поэтому я чувствую ее отсутствие в каждой мысли, в каждом моргании, в каждом вздохе.

Когда мое сердце чуть не лопнуло от яда и чуть не убило меня, я думал, что это был конец. Я думал, что это было худшее, что могло случиться.

Я ошибался.

Это — это — худшее. Что ветер все еще дует, шаги все еще ступают, а мир просто продолжает жить после того, как она закончилась.

Что я все еще живу, пока она мертва в моих руках.

Я не хочу этого. Я не хочу этой жизни, если не могу разделить ее с ней.

Густые, ужасные эмоции сокрушают мое сердце, когда я снова смотрю на дорогу. Я знаю, что я в шоке, знаю, что онемение не отпустило меня из своей хватки, и я не хочу, чтобы оно отпускало. Потому что я знаю, что последует за чем-то, чего я не вынесу.

Реальность, что я существую в мире, где ее нет.

Я прижимаю ее к себе крепче, еще долго после того, как солнце садится и ночь сжимает нас в своих объятиях, и я все еще иду.

Когда Аурин пришла сюда, ей пришлось вспомнить, кто она. Но я всегда точно знал, кто она. Свет и жизнь. Любовь и тепло. Сияющая яркость, которой я никогда не заслуживал, но от которой никогда бы не отказался. Она моя, а я ее, на всю вечность.

В каждой жизни.

Но в этой ее забрали у меня.

И это моя вина.

Если бы только я был сильнее в детстве. Если бы только я пробрался в спальню отца однажды ночью, пока он спал, и сгноил его. Если бы только я был быстрее, могущественнее сегодня, смог убить его до того, как он причинит ей боль.

Вместо этого человек, которого я ненавидел больше всех... убил того, кого любил больше всех.

Разорванная связь пэюр продолжает разрывать меня на части. Трещины расползаются, углубляются, проникая в самые недра моего внутреннего «я». Все это время за мной следует песнь скорби.

Я подвел ее.

Мой стыд липнет. Прилипает к моим вздохам горячим обвинением и сплавляется с каждой моей мыслью. Парный никогда не должен подводить свою пару, и все же я подвел. Роковым образом. Я разорвал мир на части и заставил ее прийти сюда одной и беззащитной.

Все плохое случилось, потому что мой разрыв изначально привел ее сюда.

Может, поэтому я понимаю, что иду к мосту. Я виню Анвин так же сильно, как и себя. Эта земля и я, мы должны были быть ее домом.

Вместо этого мы стали ее концом.

Я веду нас через Мертвые земли, понимая, что с самого начала они были ужасным предзнаменованием. И когда долгая ночь уступает место слабому, серому утру, я все еще не останавливаюсь.

Никто из других фэйри тоже. Они продолжают идти со мной в этом тихом бдении, следуя за мной, как собирающиеся тени.

Но одна из этих теней наконец подходит ко мне и кладет руку мне на плечо. Моя штормовая тишина и неустанный шаг разрываются от прикосновения.

Я рычу и кружусь, чувствуя себя диким фэйским зверем, готовым разорвать любого, кто посмеет подойти слишком близко к Аурин.

Вик мгновенно вскидывает руки и делает шаг назад. — Я просто... куда ты ее несешь? — спрашивает он осипшим голосом, его глаза покрасневшие.

— К мосту, — рычу я, тяжело дыша. — Обратно в Орею, со мной.

Вик опускает глаза. — Но это ее дом, Рейвингер.

— И что, он гребаным образом подвел ее, разве нет? — кричу я ему в лицо.

Вик морщится в свинцовом рассвете, и его глаза становятся влажными. — Фэйри захотят отдать дань уважения. Почитать ее здесь, — говорит он с напряженным выражением лица. — Пожалуйста. Я знаю, она твоя пара, но она их Лири, — говорит он мне, жестикулируя в сторону толпы людей, остановившихся позади нас. — Она моя семья.

— И все же, мы все тоже подвели ее, не так ли?

Горе искажает его лицо.

— Да, — наконец отвечает он, с трудом сглотнув. — Подвели. Она должна была быть нашим восходящим рассветом, а мы позволили тьме пасть на нее.

И этой тьме не будет конца.

Даже сейчас солнце прячется за складкой морщинистых облаков, словно не осмеливается показать свое лицо. Словно окуталось траурной вуалью.

— Пожалуйста, не увози ее, — снова говорит Вик, его голос тихий и умоляющий. — Позволь ей остаться здесь, в мире, где она родилась.

Я отвожу взгляд, скрежеща зубами.

Я грызу горе, гнев и пустоту, хотя не могу проглотить ни кусочка. Не могу переварить.

Нерешительность борется во мне. Я хочу спуститься к мосту. Вернуть ее в Четвертое королевство. К Дигби. К Гневу. Держать ее рядом так долго, как смогу.

Я снова смотрю на большую группу фэйри, которые последовали за мной. Вижу проблески их скорбных глаз, их скорбящие лица, все обращенные ко мне. К ней.

Моя челюсть ноет, горло сжимается. — Я не могу.

Мое признание сжимается. Я жду, что Вик будет спорить, может быть, даже умолять, но он не спорит. Вместо этого между нами на несколько долгих мгновений воцаряется тишина, пока он не нарушает ее тихим предложением: — Я могу некоторое время нести ее, если тебе нужно.

Мой первый инстинкт — прижать ее крепче, выплеснуть гнев. Но я останавливаю себя, потому что знаю: его намерение не в том, чтобы отнять ее у меня. Это жест. Тот, что предлагает помочь мне нести эту огромную потерю.

Но он не может. Никто не может.

Хотя я знаю, они скорбят, для них это никогда не будет тем же, чем это стало для меня.

Нести ее — последний дар, который я когда-либо получу. Последний шанс почувствовать ее. Я не готов отказаться от этого.

Как я могу?

Поэтому я просто качаю головой и поворачиваюсь, и продолжаю идти. К мосту. К концу Анвин.

К месту, где я знаю, мне нужно будет остановиться и сделать выбор.

Но пока я держу ее.

Новый день застыл под искривленным небом. Ни лавандового света, ни пения птиц, ни свежего ветра. Только серые облака вверху, совпадающие с серой землей внизу, когда ил почвы Мертвых земель покрывает меня с колен до ботинок.

Фэйри все еще бредут за нами, пока моя мать идет слева от меня, а Вик — справа. Он снова не заговаривал с тех пор, как просил не увозить ее.

И я не знаю, что правильно. Я не знаю, правильный ли ответ — похоронить ее здесь, на родине, или лучше забрать обратно в Орею. Но я все еще иду к мосту. Все еще отказываюсь принимать решение.

Не в силах.

Потому что, если я выберу и этот выбор падет здесь, тогда мне придется остановиться гораздо раньше. Мне придется опустить ее тело и отдать его земле. И когда я сделаю это...

Мне придется отпустить ее.

Я внезапно останавливаюсь. Шаг моих ботинок погружается в пепельную землю так же, как и мой желудок, в то время как острая боль осознания сдирает с меня кожу.

Потому что это оно.

После этого я больше никогда не буду держать ее. Никогда больше не смогу смотреть на нее.

Я больше никогда не почувствую атласную длину ее лент или не уберу прядь ее волос. Я никогда не услышу ее смеха и не увижу, как ее лицо светлеет от радости. Я никогда не услышу, как она произносит мое имя, и не почувствую биение ее сердца под моими пальцами.

Я не почувствую изгиба ее талии и не смогу прижать ее к своему плечу. Никогда не увижу, как солнечный свет сверкает на ее коже или как луна пятнает ее смуглые щеки.

Тысячи «никогда», которые будут накапливаться, одно за другим, и душить меня.

В тот момент, когда я отпущу Аурин, я потеряю ее навсегда.

Души вечны. Вот почему окончательность смерти ощущается такой неправильной. Почему наши сердца разбиваются и приходит горе. И хотя смерть обычна, она не является правильной. Она не естественна.

Ее душа должна быть с моей на всю вечность.

Я с трудом сглатываю, глаза горят, когда я смотрю на нее. Мое сердце было сгнившим раньше, но теперь оно разбито и разорвано. Просто зияющий орган в бесполезной груди, золотые весы над ним — не что иное, как мучительная насмешка.