Гнат смотрел и слушал очень внимательно. И если и думал о том, что эти новости с удовольствием узнал бы пораньше, то виду не подавал никак.

— Стоислав вчера пообещал предупредить его. Верно, тоже не только для красоты я голубей там, в Арконе, видал. А Энгельгарту весть взялся сам Свен Эстридсон передать. И не сегодня — завтра сделать должен. Граф тот, говорят, хоть и посажен на эти земли Генрихом, ни сам убиваться за империю не станет, ни людей своих класть. Ему больше по душе крепости возводить из камня, вон, вторую уж сгородил. Если сговорятся они — продолжит себе строиться. Только янтарь и серебро уже будет не Генриху, а Свену отправлять.

— Опечалится, наверное, император, — предположил Рысь осторожно.

— Наверняка. Главное, чтоб прошло всё так, как задумано. А уж опечалить тогда у нас выйдет тьму народу, Гнатка. Вильгельм рыдать в голос будет. Фризы взвоют. Генрих в тоске вообще в монастырь не ушёл бы.

— А Хольстены?

— А Хольстенам, если по-нашему всё выйдет, всё равно будет. Как, говоришь, за́водь зовётся та?

— Эке́рна. «Рачья бухта», с вагрского если толмачить, — недобро улыбнулся воевода.

— Раки — это хорошо. Раки — это по-нашему, — ответная улыбка Чародея тоже миролюбием не лучилась.

Лодьи, уходившие влево вдоль побережья, набрали почти с места такой ход, что будто на мощных японских моторах шли, а не на руянских вёслах. Настоящие косатки. Киты-убийцы. Остальная флотилия ушла под парусами прямо, к северному берегу Рачьей бухты. И в Шлей втянулась тихо, без огней и почти без звуков. То, что по воде шум разносился очень хорошо и мог достичь чужих чутких ушей, знали все. Поэтому на вёслах сидели те, кто умел махать этими здоровенными брёвнами почти беззвучно, поднимая лопасти из воды под углом, и так же опуская их. В начавшем ложиться густом предутреннем тумане иногда слышались голоса людей и скотины с берегов, но ни тревоги, ни предостережения в них не было. Жизнь шла своим чередом, привычным укладом. Пока.

— Датчан нету, Слав, — прошептал на ухо Гнат.

Условлено было, что на переправе со злившим Рысь названием Мьёзунд после захода в Шлей воинов Свена днём всегда будет виден датский щит на одном из причалов, а ночью по правую руку будет обязательно гореть костёр. Которого не было.

— Пляшем дальше. Махни Круту, — так же негромко отозвался Чародей. Ждать союзников в самом, пожалуй, узком месте бухты было опасным идиотизмом.

Корабли руян проскользнули узкое место, набрав ход заранее, накатом или наплавом, если можно так сказать. И опускали почти беззвучно вёсла, лишь отойдя чуть дальше на открытую воду. А за песчаной косой налегли на них во всю силу, домчав почти мгновенно до последнего перед финальной точкой на маршруте узкого места. Отсюда, где от берега до берега было всего пару сотен саженей, начиналась последняя часть бухты Шлей. В смешных, но тревожных пяти верстах на юго-западе находились развалины опустошённого Крутовыми богатого торгового города Хедебю. На северо-западе стоял Шлезвиг, целый и невредимый. Пока.

Лодьи разделились. Шесть из них остались держать этот перешеек, приди вдруг кому охота сбежать или наоборот налететь со спины с подмогой. Остальные подошли к северному берегу и высадили воинов. Серые тени сновали в густом тумане беззвучно, как самые настоящие демоны. Почти полторы тысячи которых растворились в невеликом прибрежном лесочке вмиг.

Сидели молча. Ни огня, ни дыма. Никто не вострил мечей да секир, не пел песен. Зайди в этот лесок кто из местных — удивился бы страшно. Хотя вряд ли успел бы. Оставшиеся в подобии лагеря ратники наверняка на всякий случай убили бы любого, кто заглянул бы к ним. Их было чуть больше тысячи. Остальные ушли на разведку. Утренние часы той самой «собачьей вахты», про которую я знал ещё в своём времени, той поры́, когда спать хочется перед рассветом сильнее всего, были в разгаре. И упускать их не стали ни наши, ни руяне, ни шведы. До города было слишком близко, чтобы откладывать осмотр местных спавших достопримечательностей на потом.

— Если не дождёмся датчан? — спросил спокойно Крут.

— Ударим сами. Но, думаю, день-два — и придут они. Свен не показался мне болтуном или лгуном, — ответил Всеслав.

— А если они с Олафом спелись с Генрихом? Запрут нас в этой луже, подтянут тяжелую конницу по́суху, да и нападут? — Хаген Рыжебородый вряд ли боялся или даже опасался того, что произнёс сам только что. Судя по нему, он просто скучал без обещанных волхвами подвигов и побед, достойных того, чтобы быть упомянутыми в сагах.

— Помрут тогда, чего, — равнодушно пожал плечами Чародей. Сделав вид, что не заметил того, как дрогнули еле уловимо лица соратников. — Мы обо всём давно уговорились, на берегу. На далёком берегу, в Юрьеве-Русском.

Судя по улыбке великого князя, название города пришлось ему по душе. Или воспоминания о жене и детях так отразились на его лице, где за последние пару недель походов добрые эмоции почти не появлялись.

— Ты так в себе уверен? — уточнил руянин.

— В нас, брат. Вот в нас троих сейчас я уверен точно. Прийти сюда, чтоб заманить меня в ловушку и сдать врагу — страшная, непоправимая глупость. Не верю я в то, чтоб Крут Гривенич, гроза морей, или Хаген Тысяча Черепов надумали такую славу подлую себе сыскать, — Всеслав смотрел на клубы тумана, что, кажется, начинали становиться чуть прозрачнее. Значит, скоро станет виден пригород. И вернутся с новостями наши.

Шведский ярл, как всегда, когда слышал своё почётное прозвище, расправил ещё шире плечи и выпятил вперёд рыжую бороду. Крут, глянув на него, лишь ухмыльнулся в усы.

Дозоры возвращались, когда туман почти сошёл. И появлялись такими же бесплотными тенями, какими пропадали в предрассветной мгле.

— А, Хель тебя забери! — прошипел, дёрнувшись, один из шведов, когда из-за дерева прямо к нам вышла фигура, увитая мхом, травой и веточками настолько, что от окружавшей нас картины почти не отличалась, сливаясь с пейзажем практически полностью.

— Пожалей толстуху-Хель, — усмехнулся Чародей. — Этот если к ней заявится, враз некому станет за вашими покойниками присматривать. Они все со сраму обратно на землю полезут. Как сходили, Тит?

Старшина одного из Гнатовых десятков поклонился великому князю с неожиданно белозубой улыбкой, что будто расколола ствол дерева, на который было похоже его разукрашенное лицо. Глаза его, блёкло-прозрачные, льдистые, в который раз напомнили мне того полковника в погонах старшего лейтенанта. Служба и навыки у них были явно схожими, да и возрастом Тит был старше многих в дружине. Но это оказался совсем не тот случай, когда с годами специалист терял хватку и навыки.

— Тихо, княже, как в пустой холодной бане. Либо вовсе и в ус не дуют, либо скоморохи они все сплошь, ещё хлеще тех франков, Роже и Алиски, — начал докладывать он, приняв с благодарным кивком от воеводы берестяной ковшик и жмень чистого мха, смывая с лица и рук жир, грязь и золу с жёваной травой.

— Народишко всяк своим делом занят. Стражи не больше обычного, и спокойные все, как бугаи после работы. Не ждут нас, думаю.

— Хорошие вести, друже. Дальше говори, — велел Всеслав. Услышав, как Крут и Хаген почти беззвучно помянули Богов, благодаря за услышанное.

— На западном берегу наши да руяне, притаились так, что в упор не сыщешь. С ними Будивоевы, но в дневном переходе, чтоб не мельтешить у врага под носом до сроку. С нами их воевода, Вельмир, идёт. К обеду будет, сам всё расскажет.

— Почему сразу не привели? — насторожился Рыжебородый.

— Не обучен он по-нашему ходить, ярл. Шумный, как лось в камышах. По долгой дуге ведут, с оглядкой. Чтоб не обронить по дороге, — спокойно ответил Тит. После кивка Всеслава.

— Ещё что важного скажешь? — в голосе Крута слышалось нетерпение.