«Если я не принадлежал тому миру, — подумал Сергей, глядя на фиолетовое пламя, — значит ли это, что я был создан для этого?»

А потом он вспомнил об Уийрат. О той женщине с головой змеи, что являлась ему в снах и твердила, что он избранный. Как материалист, Звягинцев списывал это на подсознание. Но что, если это было что-то большее, чем просто работа скрытых нейронов его мозга?

«Мой разум видел рождение и смерть галактик, — продолжал он рассуждать, пока Ксанта ловила каждое его движение. — Если в этой системе координат я единственный, кто понимает, что так называемый „Великий Огонь“ — это не божественный каприз, а угасающая мощь термоядерного синтеза или чего-то еще более древнего… разве это не делает меня тем самым элементом, которого ждала эта реальность? Если Уийрат зовет меня в моих кошмарах, не всё ли равно, являюсь ли я Избранным по праву рождения или по праву обладания знаниями, которые здесь считаются священными?»

Он вспомнил лицо Великой Матери. Её холодное презрение. Она допустила классическую ошибку диктатора — решила, что инструмент, приносящий пользу, не может обладать собственной волей. Она выжала из него знания, но не поняла их сути. Она видела в ноутбуке магическую книгу, а в Сергее — говорящую чернильницу.

«Она уже убила меня в своих мыслях, — подумал Звягинев. — А значит, у меня нет обязательств перед реальностью. Если им нужен мессия, чтобы выжить — они его получат. Но это будет мессия, который вместо молитв научит их законам физики».

Пауза затягивалась. Ксанта едва дышала, её зрачки расширились, поглощая фиолетовый свет. Для неё эти секунды были вечностью, решающей её судьбу. Для него — это был период охлаждения процессора перед критическим запуском.

Сергей медленно повернул голову. Его лицо в неверном свете лампы казалось маской, лишенной человеческих эмоций.

— Правда — это опасное оружие, Ксанта, — произнес он, и его голос, хриплый после допросов, прозвучал с пугающей глубиной. — Ты спрашиваешь, Избранный ли я? В моем мире нет такого слова. Там есть понятие «критическая масса». Тот, чье появление неизбежно приводит к взрыву старого порядка.

Он сделал едва заметное движение рукой, словно ловя прядь фиолетового дыма.

— Если ты спрашиваешь, пришел ли я из ваших легенд — ответ «нет». Те, кто писал ваши легенды, даже не могли вообразить масштабов того, частью чего я являюсь. Но если ты спрашиваешь, являюсь ли я тем, кто заставит Великий Огонь подчиниться… — Звягинцев посмотрел ей прямо в глаза, и Ксанта непроизвольно отшатнулась от холода в его взгляде. — То ты уже знаешь ответ. Ты видела Бездну. Ты видела звезды. Кто еще, кроме Меня, может провести тебя через этот мрак?

Он не подтвердил и не опроверг. Он просто переместил её в систему, где он был единственной точкой опоры.

«Она на крючке, — констатировал его внутренний голос, холодный и расчетливый. — Теперь она не просто помогает. Она служит силе, которую не в силах постичь. А правда… правда подождет, пока мы не доберемся до реактора».

— Веди меня к Огню, — добавил Сергей тише, но в этом шепоте Ксанта услышала грохот обрушивающихся миров. — И ты увидишь, как боги склоняются перед тем, кто знает их истинное имя.

Ксанта вела его сквозь лабиринты храмовых подземелий. Воздух становился всё гуще, пропитанный запахом озона, расплавленного металла и чего-то еще… чего-то неуловимо знакомого, как запах электростанции, которую он когда-то давно посещал на экскурсии. Это был запах чистой, необузданной энергии.

Они остановились перед массивными, окованными тяжелым, темным металлом вратами. На мгновение, проникая в хаотичный поток чужих мыслей, Сергей уловил в сознании Ксанты и других сестер немое благоговение перед этим материалом. «Звездное железо… — пронеслось в его разуме. — Значит, метеорит. Интересно». Рунические символы, вырезанные на этих вратах, пульсировали тусклым кроваво-красным светом, словно кровеносные сосуды древнего бога.

— Он здесь, — прошептала Ксанта, её голос дрожал. — Великий Огонь.

С этими словами она коснулась пальцами одной из рун. Двери распахнулись с низким, протяжным стоном, словно вздох просыпающегося исполина.

Сергей шагнул вперед.

Перед ним расстилался огромный зал. Стены его были сложены из того же темного, мерцающего металла, что и врата. В центре, на постаменте из черного камня, покоилось сердце этого места. Не пламя в привычном понимании. Это был пульсирующий, сгусток алого света, заключенный в подобие прозрачной сферы, которая, в свою очередь, была окружена вращающимися кольцами из того же метеоритного железа, что и врата. Кольца медленно, с едва слышным гудением, поворачивались, и каждый оборот сопровождался короткими всполохами энергии, вырывающимися наружу.

Сестры стояли за его спиной, превратившись в безмолвных свидетелей его судьбы. Великая Мать, чье имя было символом абсолютной власти, Ксанта, чья преданность теперь металась между ужасом и робкой надеждой, Миранда, чье лицо застыло в маске ритуального трепета, Гвинерва, чья гордость, казалось, была слегка пошатнута, и еще несколько высокопоставленных сестер, чьи имена Сергей не знал. Все они наблюдали за ним. Он чувствовал их мысли, которые они не сочли нужным даже скрывать, несмотря на то, что Сергей маг-менталист.

Великая Мать. Её сознание было подобно бездне, холодной, как космический вакуум, где не существует ни тепла, ни сострадания. «Мерзкая тварь, — ее мысль ранила, как удар ледяным кинжалом. — Сломанный инструмент. От него исходит та же чуждая энергия, что и от его грязи. Он посмел претендовать на то, чтобы стать равным с нами, этот низший грязный греховный самец. Он должен умереть. Здесь и сейчас. Пусть его кости станут прахом, пищей для нашей Богини».

Звягинцева охватило чувство глубокого, отстраненного презрения. Эта женщина, облаченная в иллюзии божественности, была не более чем прагматичным тираном, чья власть зиждилась на вековых нитях страха и дремучего невежества.

Верховные Сестры. Их мысли были столь же разнородны, как и их лица, освещенные призрачным, но тревожным кроваво-красным светом, исходящим от пульсирующего в центре зала реактора.

В сознании Миранды клокотала сложная смесь благоговейного трепета и суеверного ужаса. «Кажется, он… он действительно говорит с Огнем… Или Огонь говорит через него? Он заслужил Божественную Милость, эту силу, что не подвластна нам! Он — посланник! Он — наш новый Пророк! Только бы Великая Мать не ошиблась…» — думала чародейка. В ее разуме мелькали образы сложных рунических схем, переплетения символов, которые она тщетно пыталась расшифровать годами, но которые так и оставались для нее запертой дверью.

Сестра Ксанта: Её разум был разорван на части. Страх перед Матерью боролся с надеждой, которую Сергей посеял в ее душе: «Он изменился… Он стал другим. Если он сможет управлять Огнем… если он сможет спасти нас… Но Мать… она не простит. Она убьет нас обоих. Богиня, дай мне сил». Ксанта чувствовала себя предательницей, но в то же время — участницей чего-то великого.

Несколько молодых сестер. В их сознаниях царил чистый, неразбавленный ужас: «Он безумен… Он идет прямо к Огню… Он сгорит! Это конец…»

Но даже в их страхе мелькали искорки восхищения. Его бесстрашие было настолько запредельным, что граничило с безумием.

Пожилые, старые сестры. В их мыслях читалось насмешливое недоверие: «Глупец. Он думает, что знает? Огонь не подчиняется. Он пожирает. Мать права. Это всего лишь очередной болван, который отправится в Лету».

«Так вот чего они ждут», — ехидная усмешка едва заметно тронула потрескавшиеся губы Сергея. Он видел в их мыслях предвкушение, почти животную жажду кровавого зрелища. «Чтобы я коснулся этой штуки и умер, превратился в обугленные хлопья? Ищите дурака! Я поступлю по-другому».

Сергей не стал трогать раскаленный металл. Вместо этого он закрыл глаза, погружаясь в глубочайшую концентрацию, которая для стороннего наблюдателя могла показаться медитацией. Кроваво-красный свет реактора проникал сквозь веки, окрашивая его внутренний мир в тревожные, пульсирующие оттенки. Он выпрямился, и его тело, измученное пытками, казалось, обрело новую, неестественную стать.