— Я… я чувствую… — Её голос был глухим, лишённым привычной стальной уверенности. — Это… это не просто желание есть. Это право есть. Это ощущение превосходства над теми, кто снаружи. Это… это отвратительная гордость за свою территорию, за эту ничтожную кучку фруктов. Он… он боится потерять это. И он презирает тех, кто не смог добиться такого же.

Сергей удовлетворенно кивнул. Первый шаг был сделан.

— Именно! — резко произнес он. — Он презирает и боится. Он готов бороться за свой статус. А теперь… попробуй дать ему задание. Не приказ, Миранда. Предложи ему что-то. Направь его инстинктивную жажду сохранить своё положение. Представь ему цель: нечто, что он должен сделать, чтобы его «право» оставалось незыблемым. Что-то, что выделит его ещё больше.

Миранда зажмурилась, явно борясь с внутренним сопротивлением. Несколько секунд прошли в напряженной тишине, нарушаемой лишь поскребыванием в обычных клетках. Затем, почти неслышно, она произнесла:

— Найди… найди для меня эту крошечную трещину в стене. Вон ту, у самого пола. Покажи, что ты способен на большее, чем просто сидеть в своей «роскоши». Докажи, что ты достоин.

Самец в клетке дёрнулся. Его черные глазки загорелись лихорадочным блеском. Он отбросил недоеденный фрукт, стремительно бросился к стене клетки и начал неистово грызть небольшой выступ, который до этого игнорировал. Его когти скребли, зубы мелькали с такой скоростью, что, казалось, металл поддавался.

Миранда резко открыла глаза, в её зрачках читалось недоверие, смешанное с шоком.

— Он… он это делает. Сам. Я не приказывала ему. Я… я просто…

— Предложила ему стать лучше. Подтвердить свой статус, — закончил за неё Сергей, и его голос был полон триумфа. — Ты дала ему не приказ, а возможность. Ты обратилась к его жажде превосходства, к его желанию удержаться на вершине. Ты, Миранда, только что познала природу Хаоса. И увидела, как им можно управлять. Это и есть ключ.

Миранда молчала, глядя на обезумевшую от усердия крысу. В её глазах гнев ещё не исчез, но к нему примешалось нечто новое — холодное, беспокойное осознание. Сергей был прав. И это было ещё более унизительно.

— Отвратительно, — прошептала она, но уже без прежней убеждённости. — Но… эффективно.

— Эффективность, Миранда, — произнес Сергей, подчёркивая каждое слово, — это единственная мера, которая имеет значение в этой войне. И то, что ты называешь «отвратительным», может оказаться нашим единственным спасением. В этом мире, где Порядок слишком хрупок, чтобы защитить себя, нужен тот, кто не боится окунуться в Хаос. И поверь мне, — его взгляд стал серьёзным, — я в этом разбираюсь как никто другой.

— Ладно, — сквозь зубы, словно давя на невидимый желвак, процедила Миранда. Сергей ясно ощутил в её ментальном поле не просто отвращение, а жгучую смесь подавленной ненависти и какой-то новой, едкой зависти. Зависти к его прозорливости, которая позволила ему, мужчине, проникнуть в суть этих мерзких тварей. Ненависти к нему самому, к его способности быть правым там, где она, чистая жрица Богини, оказалась беспомощна. — Посмотрим, как твои… эти твои ничтожные зверьки покажут себя в настоящем деле. Когда речь пойдет не о трещинах в клетке, а о выживании Храма.

Сергей, уловив этот опасный всплеск, поспешил сгладить углы, напустив на себя нарочито мягкий, почти отеческий тон.

— На самом деле, Миранда, ты делаешь огромные успехи, — его голос стал вкрадчивым, обволакивающим. — Думаю, Великая Мать будет тобой вполне довольна. Ты ведь истинная Созидательница, Миранда. Твоя роль — направлять, вдохновлять, творить. А я… — он на мгновение опустил взгляд, словно проявляя фальшивую скромность, — я лишь… инструмент. Острый, может быть, но всего лишь клинок в твоих руках, необходимый для того, чтобы расчистить путь для твоего великого замысла.

В чародейке, словно оттаявшая ото льда, вновь вспыхнула жгучая гордыня, ярче прежнего унижения. На её губах расцвела тонкая, снисходительная улыбка, хищная и самоуверенная, как у кошки, только что поймавшей зазевавшуюся птичку. С её невероятными способностями ментальной магии, Миранда даже не удосуживалась скрывать свои мысли, настолько глубоко укоренилась в ней уверенность в собственной ментальной неуязвимости, особенно от «такого, как он». И Сергей, стоя напротив, ощущал этот бушующий поток высокомерия так же отчетливо, как чувствовал бы жар огня или холод камня. Он не просто видел её мысли, он слышал их оглушительным эхом в своём сознании: «Он думает, что он особенный? Он всего лишь инструмент. И этот инструмент придёт ко мне, когда я решу, что достаточно опустилась до его уровня».

«Как же громко она думает, — с легкой, почти ностальгической иронией пронеслось в сознании Сергея. — Годфрей бы точно сказал, что такой менталист — как открытая книга, только шрифт уж больно крупный и самоуверенный».

Миранда не удостоила его даже взглядом. Её тонкие губы презрительно изогнулись, и она резко развернулась. Шлейф её тяжёлого плаща зашуршал по осклизлым каменным плитам лаборатории, напоминая шелест змеиной кожи. Сестры-конвоиры, до этого стоявшие безмолвными истуканами, вновь скользнули за ней, их серые одеяния растворились в полумраке коридора, словно тени, оторвавшиеся от стен. Когда тяжёлая кованая дверь с глухим, дребезжащим стуком захлопнулась, отрезав внешний мир, в лаборатории воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь редким, робким писком крыс из обычных клеток.

Сергей неторопливо подошёл к «элитной» клетке, где грызун, отработавший свой «показной номер», теперь спокойно доедал отложенный кусочек фрукта, словно ничего и не произошло. В его черных бусинках глаз читалось лишь сытое удовлетворение и осторожность.

«Гордыня — самая опасная из слабостей, — подумал Сергей, едва заметно усмехаясь. — Особенно, когда она ослепляет тебя настолько, что ты не видишь, как твой „инструмент“ начинает работать на тебя самого».

Он провёл пальцем по холодной медной сетке, глядя на сытую, самодовольную крысу. В её крошечном, примитивном мозгу уже зарождалась новая иерархия, новый набор правил, которые будут держать её в узде.

«Она ненавидит меня, — размышлял Сергей, его взгляд скользнул к закрытой двери, за которой скрылась Миранда. — Ненавидит эту работу, ненавидит этих существ. Но её амбиции, её страх перед Великой Матерью, её жгучее желание доказать собственную незаменимость — всё это делает её идеальным звеном в моей цепи. Инструмент для инструмента. И чем сильнее она ненавидит, тем сильнее будет стараться, чтобы не потерять своего положения. Она будет выполнять мои приказы, даже если это будет противно всей её природе».

Его ярко-желтая туника, отражаясь в тусклом свете, казалась особенно кричащей, словно предупреждающий знак. Но Сергей чувствовал, что теперь это не просто клеймо. Это цвет его новой, опасной игры, в которой он был не просто пешкой, а умелым кукловодом. И он готов был сыграть.

«Миранда думает, что она на вершине, что она — голос Богини, — его мысли были холодны и расчетливы. — Пусть думает. А я тем временем пойду и покажу ей, что такое настоящее дело. И что такое настоящая мотивация».

Он вернулся в свою келью и сел за компьютер. Создал пустой текстовый файл, ожидающий новых записей, новых планов. Его пальцы коснулись клавиатуры. В голове уже вырисовывались схемы первой разведывательной миссии для его крысиной армии — на этот раз Звягинцев планировал отправить их в сам Клезбург.

Зимняя дорога до Клезбурга превратилась в изнурительное испытание длиной в двое суток. Ледяной ветер, казалось, прошивал насквозь даже тяжелые повозки, а однообразный белый пейзаж притуплял чувства. Ночевать остановились в убежище — секретной хижине, затерянной в лесной глуши. Для случайного путника это место было невидимым: мощные маскирующие чары отводили глаза, превращая приземистое строение в обычный заснеженный холм.

Внутри пахло старой хвоей, сухими травами и дымом. Единственным источником тепла была приземистая каменная печь, в которой весело трещали дрова. Ужин был скудным — жесткое, как подошва, сушеное мясо. Сергей методично нарезал его мелкими кусочками и, к нескрываемому отвращению Миранды, первым делом наполнил кормушки в клетках.