Звягинцев огляделся и увидел, что его спутники-крысы тоже замерли, их маленькие глазки-бусинки были полны тревоги. Тогда Сергей-крыса, почувствовав в себе неведомую силу, поднял голову и издал пронзительный, но уверенный писк. Это был не просто звук, это был призыв. И в ответ на его зов, другие крысы тоже начали пищать, их голоса сливались в единый хор, который, казалось, отгонял зловещий гул.

В этот момент он увидел их — существ, которые прятались в тени деревьев. Они были огромными, темными, с горящими красными глазами. Они двигались медленно, но неумолимо, словно тени, сотканные из самого мрака. Сергей-крыса почувствовал, как его снегоступы вдруг стали тяжелее, словно снег под ними превращался в лед. Он понял, что его изобретение, дающее свободу, теперь может стать и его ловушкой.

Внезапно, будто вынырнув из глубин ледяного сна, Сергей резко распахнул глаза. Сердце бешено колотилось в груди, а в ушах все еще звучал отголосок крысиного хора. Он почувствовал это сразу — чужое присутствие в келье, где царила кромешная тьма и лишь слабый лунный свет пробивался сквозь узкое оконце. Звягинцев едва не вскрикнул, но резкое, ловкое движение прервало его. Нежная, но властная женская ладонь мягко, но решительно закрыла ему рот, приглушая зарождающийся крик.

— Тише, тише, — прошептал голос, такой знакомый и одновременно чужой в этой ночной тишине. — Не надо шуметь.

Сергей замер, пытаясь различить силуэт в полумраке. Это была сестра Камилла. Ее присутствие здесь, в его келье, посреди ночи, было столь же неожиданным, сколь и тревожным.

— Ты… ты что здесь делаешь? — прошептал Сергей, его голос дрожал от смеси страха и недоумения.

— Тсс! — прошипела она, ее дыхание опалило его щеку. Не успел Сергей осознать, что происходит, как Камилла, словно легкая тень, бесшумно уселась ему на грудь, прижимая его к жесткой койке. Ее руки, тонкие и проворные, скользнули под его грубую робу, направляясь к самому источнику его зарождающегося возбуждения, к области таза, нащупывая его гениталии.

Ее ласки, поначалу осторожные, быстро становились все более настойчивыми, пробуждая в нем волну чувственности, которую он давно пытался подавить. Тело откликнулось на ее прикосновения, забыв о страхе и недоумении. Но когда все закончилось, и Камилла, так же стремительно, как и появилась, растворилась в ночной тьме, оставив его одного в опустевшей келье, Сергей почувствовал не облегчение, а леденящее ощущение опустошения. Он чувствовал себя… изнасилованным. Не физически, нет, но морально, эмоционально. Его тело откликнулось на чужие ласки, но душа осталась холодной и растерянной.

Сергей продолжал лежать, уставившись в потолок. Бледный, призрачный свет луны, пробиваясь сквозь мутное слюдяное окошко, рисовал на стенах причудливые, зловещие тени. Звягинцев так и не смог свыкнуться с этим миром, с этим Храмом, где все казалось чужим, враждебным. Гнетущую тишину, словно предчувствие беды, нарушал лишь завывающий за окном ветер, заставляя скрипеть старые ставни. В ноздри въедался затхлый запах сырости, казалось, им был пропитан каждый камень. Несмотря на пронизывающий холод, от которого едва спасала грубая роба и шершавое одеяло, Сергей покрылся липкими каплями пота, словно в лихорадке. Во рту появился странный, металлический привкус, словно кровь, пропитавшая воздух.

«Что это? Что со мной происходит?» — в ужасе подумал Сергей, осознав, что подобного с ним еще никогда не случалось.

Но наваждение схлынуло так же внезапно, как и началось. И Звягинцев погрузился в глубокий сон.

В памяти, словно отблеск костра, тлел сон, и Сергей, одержимый видением, шагнул в сумрак кузницы. Решимость, подобно пламени, плясала в его глазах, заставляя забыть о холоде и усталости. Две сестры, словно тени, сопровождали его до самых дверей, но дальше не рискнули. Они остались стоять снаружи, укрывшись в складках своих серых балахонов, и перешептывались, словно замышляя какую-то шалость.

Внутри, в царстве огня и металла, работала Карвиола. Ее могучая фигура, закованная в грубую кожаную одежду, была воплощением силы. Она, казалось, не замечала никого вокруг, целиком поглощенная своим ремеслом. Тяжелый молот, словно послушный зверь, обрушивался на наковальню, высекая искры и оглушительный звон, который эхом отдавался в стенах. Карвиола, с сосредоточенным выражением лица, что-то увлеченно ковала, что именно Сергей не рассмотрел.

Звягинцев, не обращая внимания на грохот и безразличие Карвиолы, приступил к своему делу. Его взгляд выхватил из хлама тонкие дощечки и кусок проволоки, что лежала в углу, ожидая своего часа. Сергей надеялся, что эти простые материалы помогут ему воплотить в жизнь свою безумную идею — создать снегоступы для крыс.

Запах раскаленного металла и угольной пыли приятно щекотал ноздри. Сергей приступил к работе. Процесс изготовления оказался куда более трудоемким, чем он предполагал. Тонкие деревянные пластины норовили треснуть под натиском молотка, который был значительно меньше, чем у Карвиолы, но все-таки довольно тяжел, а проволока, хоть и поддавалась изгибам, была слишком хрупкой, чтобы создать надежное крепление. Сергей потратил несколько часов, пытаясь придать им нужную форму, сгибая, скручивая и подгоняя детали. В итоге получились нечто вроде крошечных, грубоватых деревянных лопаток, к которым были прикручены петли из проволоки. Выглядело это скорее как примитивные инструменты для чистки снега, чем как функциональные снегоступы.

За работой Сергея наблюдали те две сестры, что караулили его в дверях кузницы. Они перешептывались, прикрывая рты ладонями, и в их глазах плясали насмешливые огоньки. Сергей, краем уха услышав их хихиканье, нахмурился, но сделал вид, что не замечает. Он был слишком поглощен своей задачей, чтобы придавать значение подобным мелочам.

Потом сестры повели Звегинцева в лабораторию. Они молчали, но в их молчаливом сопровождении, казалось, таилась незримая насмешка над его трудами, предчувствием неудачи.

Испытание на крысах провалилось с треском. Сергей осторожно попытался надеть одно из своих творений на лапку Рыжей. Проволочная петля оказалась слишком жесткой и неудобной, крыса тут же попыталась ее стряхнуть, а деревянная пластина, вместо того чтобы распределить вес, лишь мешала ей двигаться. Рыжая, возмущенная таким обращением, издала пронзительный писк и попыталась укусить Сергея. Другие крысы, наблюдавшие за этим представлением из своих клеток, настороженно прижимали уши. Сергей с досадой снял снегоступ. «Это не годится, — пробормотал он, разглядывая свое неудачное творение. — Слишком грубо, слишком неудобно. Они скорее станут для них обузой, чем помощью». Разочарование охватило Звягинцева, но он знал, что отступать нельзя. Сестры, воспользовавшись моментом, залились громким смехом, прежде чем скрыться за дверью, оставив Сергея наедине с его провалом.

Неудача, однако, не сломила дух Сергея. Напротив, произошедшее лишь раззадорили его, подстегнув к новым попыткам. Он возвращался к своей работе с удвоенной энергией, словно каждый провал был лишь ступенькой на пути к неизбежному успеху. Сергей снова и снова отправлялся в кузницу, где Карвиола продолжала свою неумолимую работу, а он вновь брался за дерево и проволоку.

Звягинцев экспериментировал с разными породами дерева, пытаясь найти идеальное сочетание легкости и прочности. Он пробовал сгибать проволоку под разными углами, добавлять новые элементы, пытаясь создать более гибкие и надежные крепления. Сергей даже пытался использовать тонкие полоски кожи, вырезанные из старой перчатки, чтобы сделать ремешки более мягкими и удобными для крысиных лапок.

Но каждый раз результат был одинаково разочаровывающим. То деревянные пластины трескались при малейшем давлении, то проволочные петли оказывались слишком грубыми и травмировали нежные лапки. Крысы, словно чувствуя его отчаяние, становились все более нервными и агрессивными. Рыжая, обычно самая спокойная, теперь шипела и пыталась укусить при малейшем приближении Сергея с его изобретениями. Пискунья, наоборот, забивалась в самый дальний угол клетки, дрожа от страха.