Элориан отпустил кучера, велев ждать на главной площади, и углубился в лабиринт городских улочек. Здесь, в районе Доков, нищенские лачуги, сколоченные из гнилых досок, прижимались к задворкам добротных каменных домов зажиточных горожан, создавая резкий, гнетущий контраст.

Он остановился перед трактиром «Кривой Крюк». Массивная дубовая дверь, истертая сотнями рук, была обита потемневшей медью. Когда Элориан толкнул ее, в нос ударил густой, удушливый запах: смесь прокисшего эля, дешевого табака, немытых тел и жира, впитавшегося в пол.

В полумраке, едва рассеиваемом тусклыми масляными лампами, сидели женщины. Их платья были вызывающе яркими, но давно потеряли свежесть. Разношерстная компания, от юных, наивно-раскрашенных девиц до зрелых, с потухшим взглядом, они немедленно устремили на Элориана профессионально томные, оценивающие взгляды.

— Как обычно, Арриину? — Голос хозяйки, пышнотелой женщины в темно-синем, засаленном сарафане, был низким и хриплым, как у старого боцмана. Ее круглое, румяное лицо украшала россыпь бородавок.

— Да, — коротко кивнул Элориан, его тонкий нос брезгливо дернулся от запаха.

— Она ждет вас наверху, Элориан.

Тот поднялся по узкой, круто уходящей вверх лестнице. Каждая ступень под его кожаными сапогами издавала жалобный, стонущий скрип.

«Кабинет» оказался крошечной, душной комнатушкой, где единственным окном служила узкая щель под потолком. На стенах висели поблекшие гобелены, призванные скрыть грязные доски. Арриина сидела на широкой, продавленной постели, обтянутой красным бархатом.

Она была одета в шелковую, неприлично короткую юбку цвета спелой вишни, открывающую длинные, сильные ноги. Накрашенные ярко-красной помадой губы изогнулись в хищной, знающей улыбке.

— Сегодня ты пришел развлекаться или слухи послушать? — ехидно спросила она, поправляя черную, как смоль, косу.

— И то и другое, — Элориан снял перчатки, небрежно бросив их на стул.

Она хихикнула, звук был сухим, как шелест старой бумаги.

— Ну, снимай штаны, ложись.

Элориан, не торопясь, устроился на краю кровати. Арриина, не дожидаясь, пока он разденется, скользнула на него сверху. Сбросив с плеч потрепанную, но когда-то дорогую блузку, она обнажила тяжелые, полнокровные груди, которые, казалось, жили своей, отдельной жизнью.

— К нам в заведение опять Тирон заходил, — мурлыкнула Арриина, извиваясь и поводя бедрами в медленном, дразнящем ритме. Её полнокровные груди тяжело покачивались, почти касаясь его лица. — Говорят, он влюбился в Ленниту. Прямо жить без нее не может, — она коротко хихикнула, звук был сухим, как шелест старой бумаги. — Грозится забрать её отсюда, страшно ревнует к другим клиентам. Только вот Леннита не продается. Она не рабыня, — в её голосе сквозила циничная усмешка.

Элориан чувствовал, как его тело откликается на её искусные ласки, кровь стучала в висках, но разум оставался холоден и цепок. Он держал себя в строгой узде, его взгляд был прикован к её лицу, выискивая малейшие колебания в глазах, едва уловимые морщинки у губ. Для него это всегда было больше, чем просто плотское наслаждение — это был тщательно продуманный обмен, где удовольствие служило лишь приманкой для ценной информации.

— А еще что интересного произошло в вашем городке? — спросил Элориан, его голос был мягок, почти гипнотичен, словно он нежно проникал не только в её тело, но и в самые потаенные уголки её сознания, выискивая там ключи.

В душе у Арриины царил ледяной холод, глубоко спрятанный под маской профессиональной страсти. Заученные, механические движения, призванные довести клиента до пика, были лишь оберткой для бездонной тоски и навязчивой необходимости носить маску удовольствия. А еще было это страстное, почти отчаянное желание: чтобы кто-нибудь прижал её голову к своей груди, погладил по волосам, просто подержал, не требуя ничего взамен. Но никто из клиентов так не делал. Все либо грубо входили в неё, сжимая бедра властными, нетерпеливыми ладонями, либо пассивно лежали на спине, пока она скакала верхом на их желании, имитируя экстаз, которого не чувствовала, словно оттачивая движения для очередного спектакля.

Его умение проникать в чужие мысли было острым, как бритва, инструментом, позволявшим Элориану манипулировать людьми, словно ничтожными марионетками, играя на их самых сокровенных желаниях и страхах. И сейчас он сознательно нажал на самую болезненную струну, дал ей то, о чем Арриина лишь тайно мечтала.

Его руки скользнули по её бедрам, поднялись выше, вдоль спины, остановились на затылке и мягко, но настойчиво притянули девушку к себе. Она непроизвольно вздрогнула — в подобных заведениях такие прикосновения были табу, поцелуи и объятия не предлагались, являясь частью более интимного торга.

— Да успокойся, глупышка, — прошептал он, его голос был непривычно мягок. — Я просто поговорить хочу.

Он осторожно опустил её голову себе на грудь. Распущенные, темные волосы Арриины хлынули по его лицу, щекоча ноздри, и Элориан едва сдержал чих. Он бережно отодвинул пряди, его мозолистая ладонь ласково погладила её по голове.

Из глаз девушки хлынули горячие слезы. Она продолжала лежать у него на груди, орошая её влагой, её тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Элориан медленно перебирал её спутанные волосы, а ментальным зрением наблюдал, как накопившееся за долгие, выматывающие дни психическое напряжение покидает её, растворяется в этом мощном, очищающем катарсисе, принося долгожданное, почти невыносимое облегчение.

— Понимаю, как тяжело, — его голос был глубок и полон фальшивого сочувствия. — Я заберу тебя отсюда. Обещаю.

— Тебе никто этого не позволит, — Арриина горько усмехнулась сквозь слезы, её голос был приглушен его рубашкой.

— Я знаю, на кого надавить, кого умаслить… у меня есть рычаги, — уверенно заявил Элориан.

— Но ты ведь что-то хочешь взамен, да? — Её многолетний опыт научил не верить в незаслуженные подарки судьбы.

Она приподняла голову, её заплаканные глаза встретились с его, в них читалась привычная, защитная настороженность.

— Мне нужна лишь… информация, — Элориан смотрел на неё, его взгляд был прям и серьезен. — Я должен найти… одного человека. Иначе мой повелитель… отрубит мне голову.

Арриина внимательно слушала, слезы уже не текли так безудержно. В её глазах медленно разгорался огонёк надежды, смешанный с холодной расчетливостью.

— Я помогу тебе, — произнесла она, голос стал крепче. — У меня тоже есть… кое-какие связи. В этом городе мало что происходит без моего ведома, даже если я сижу здесь. Ты даже не представляешь, насколько болтливы бывают некоторые… клиенты.

Годфрей сидел в своем тронном зале, держа в руке кубок с густым, темным вином. Прохлада камня ощущалась сквозь тонкую ткань его одежд, но не могла заглушить внутреннего жара, вызванного приближающимся визитом. Он смотрел на карту, разложенную на массивном столе, начертанную с той же тщательностью, что и его собственные планы. Каждое слово, произнесенное им или его подчиненными, каждое движение его армии — всё было тщательно просчитано, подобно ходам в сложной шахматной партии. Но сейчас, когда на пороге стояла Гильдия Магов, даже его отточенный ум испытывал затруднения.

«Независимость, — пробормотал он, делая глоток вина. — Главное слово. Никто не будет указывать мне, как жить, как править, как использовать мой дар. Я вырвался из лап тех, кто хотел меня использовать, и теперь этот клубок старых магов хочет снова нацепить на меня свои упряжки. Они говорят о 'мире» и «порядке», но я знаю, что за их вежливостью скрывается желание подчинить. Как я могу достичь настоящего суверенитета, когда они стоят на моей границе, готовые в любой момент объявить мне войну?

Его взгляд скользнул по карте, останавливаясь на землях, которые он еще не успел подчинить. Ему нужно было время. Время, чтобы укрепить оборону, довести до совершенства свои новые технологии, создать армию, которая не дрогнет перед натиском Гильдии. Но времени было в обрез. Переговорщики Гильдии прибудут через пару дней. Пара дней, чтобы составить такой договор, который бы позволил ему сохранить лицо, отсрочить конфликт и, самое главное, не потерять ни пяди своей независимости. «Мирный договор, — усмехнулся он. — Скорее, договор о временном перемирии, написанный кровью моих врагов, если придется. Но пока… пока я буду говорить с ними языком дипломатии. Я дам им то, что они хотят услышать, чтобы они ушли, оставив меня в покое. А потом… потом я покажу им, что такое истинная независимость». Он поднял кубок, словно произнося тост самому себе: «За хитрость, за терпение, и за тот день, когда я смогу сжечь все эти договоры, не боясь последствий».