«Когда Хаос стучится в дверь Порядка, лишь тот, кто познал Хаос, может отбросить его прочь. Мужчина — это клинок, выкованный в огне агрессии, но удерживаемый в ножнах Мудрости. Если Созидательница отказывается от клинка, она обрекает себя на уязвимость. Ибо не может быть света без тени, и не может быть Храма без его Защитника-Разрушителя».

Сергей улыбнулся. Это было не просто оправдание. Это было пророчество. И теперь ему оставалось лишь найти способ, как ненавязчиво внедрить эту доктрину в сознание Великой Матери, чтобы она сама поверила, что это её собственная, божественно вдохновленная мысль.

Он закрыл файл. Стратегия была готова. Теперь можно было заняться крысами. Он должен был убедиться, что его «инструмент» работает безупречно, прежде чем он представит свой «клинок» на суд Великой Матери.

В этот момент в дверь снова раздался тихий, но настойчивый стук. Это была Камилла, вернувшаяся, чтобы забрать поднос.

— Войдите, Камилла, — сказал Сергей, и в его голосе прозвучало новое, едва уловимое чувство власти.

Камилла вошла, её глаза опустились, но она несла в себе ту же тревожную, теплую ауру.

— Наставник Сергей, я пришла забрать…

— Подожди, — прервал её Сергей. Он подошел к ней, и Камилла инстинктивно вздрогнула, ожидая прикосновения. Но он просто указал на свою желтую тунику. — Этот цвет. Он означает, что я опасен. Что я — разрушитель.

— Да, Наставник, — прошептала она.

— Но разрушение — это не всегда зло. Скажи мне, Камилла, если бы ты увидела, что змея ползет к колыбели с младенцем, ты бы ждала, пока она уползет, или уничтожила бы её?

— Уничтожила бы, конечно!

— Значит, ты совершила акт разрушения, чтобы сохранить акт созидания. — Сергей посмотрел ей прямо в глаза. — Женщина — это Созидательница. Мужчина — это Защитник-Разрушитель. Мы не враги, Камилла. Мы — Великий Симбиоз. Мы — две руки Богини. Помни это.

Камилла смотрела на него с расширенными глазами. В её сознании, которое так долго жило в рамках черно-белой догмы, впервые зажглась искра сомнения. И эта искра была куда опаснее, чем любая ересь.

— Я… я запомню, Наставник, — прошептала она, её голос был едва слышен.

Сергей удовлетворенно кивнул, ощущая, как первый кирпичик новой, спасительной доктрины прочно ложится в сознание его союзницы.

Он снова указал на свою ярко-желтую тунику, которая в тусклом свете кельи казалась ослепительно яркой.

— Я — огонь, Камилла! Желтый цвет — это цвет пламени, — его голос звучал низко и убежденно. — Огонь — это разрушение, да. Он может обжечь, обратить в пепел. Но он же может и согреть, когда вокруг ледяной холод, и дать свет во тьме. Моя функция — нести этот огонь и направлять его.

— Да, Наставник, — Камилла, казалось, впитывала каждое слово, её глаза сияли лихорадочным блеском.

— А теперь ступай, — приказал он, его тон стал мягче, но сохранил властность. — Иди и думай. И пусть этот огонь, который ты увидела, осветит твой путь.

Камилла, не отрывая взгляда от его лица, быстро поклонилась и бесшумно вышла, унося с собой не только поднос, но и зерно новой идеи.

Обучение Миранды стало для неё не просто испытанием, а настоящей пыткой, обнажающей каждую нервную струну. Её ментальные волны, привыкшие к стройным рядам птичьего разума, где царила хищная, но понятная иерархия, натыкались на дикую, хаотичную панику крыс. Каждый раз, когда она пыталась проникнуть в их сознание, её брезгливость и глубоко укоренившаяся ненависть к этим грызунам кричали им громче любых приказов, создавая вокруг неё невидимую стену отторжения. Грызуны, словно охваченные молнией ужаса, бились о прутья клеток, пытаясь просочиться сквозь мельчайшие щели, их тонкий писк превращался в общий, пронзительный хор отчаяния.

Но самым невыносимым унижением для чародейки, казалось, было другое. Её глаза расширились от ярости, когда она увидела, что несколько крыс теперь обитают в просторных, многоуровневых клетках, выполненных из отполированного дерева и тонкой медной сетки. Внутри были не только уютные норки, но и маленькие, блестящие блюдца из металла, на которых лежали сочные ломтики персиков, винограда и фиников — деликатесы, что обычно предназначались для трапез высшей элиты Храма, для самой Великой Матери. Лицо Миранды исказила гримаса такой неприязни, словно она смотрела на мерзкую ересь, оскверняющую святыню.

— Это не просто крысы, Миранда, — голос Сергея прозвучал низко, почти с торжествующей ноткой, будто он наслаждался её мучениями. Он облокотился на соседний стеллаж, его ярко-желтая туника выделялась в полумраке лаборатории словно вспышка огня. — Это наши «избранные». Они получили высокий статус в качестве поощрения за свою исключительную эффективность в выполнении заданий. Теперь им предстоит сохранить своё положение в их… крысином «обществе». И это, поверь мне, будет чрезвычайно непросто.

Сергей позволил ехидной улыбке тронуть губы.

— Ты ещё увидишь, на сколько они будут готовы пойти, на какую низость способны ради того, чтобы удержаться в этих «элитных» клетках. Мы заставляем их не просто жить. Мы заставляем их жить в полном смысле этого слова: конкурировать, бороться, рвать жилы за свою долю. И эта жажда жизни, Миранда, — он шагнул к ней ближе, его взгляд был острым и пронзительным, — это наша самая мощная сила.

— Грязь! — выплюнула Миранда, и в её голосе звучало такое отвращение, что воздух в лаборатории, казалось, потяжелел. — Ты называешь это триумфом? Разве это не та же самая борьба за кусок объедка, что и в сточных канавах, только под золоченой крышкой? Это не амбиции, Сергей, это… примитивное копошение. Эти существа не способны на верность, на стратегию. Их движет только животный инстинкт. Ты… ты уподобляешь их себе?

Сергей лишь усмехнулся, его взгляд был острым, словно лезвие.

— Инстинкт — это самая древняя и самая мощная стратегия, Миранда. Твои «благородные» соколы умеют лишь бросаться сверху, полагаясь на грубую силу и остроту зрения. Но что они сделают, если враг спрячется под землей? Что, если он замурует двери и отравит воздух? Эти «копошащиеся» существа проникнут туда, куда твоим птицам путь заказан. А верность… — Он сделал паузу, подходя ближе к одной из клеток с «элитными» грызунами. Крупный самец с блестящей шерстью, до того с комфортом поедавший кусочки сыра и фруктов, напрягся, почувствовав его приближение, но не запаниковал, лишь внимательно уставился на Сергея. — Верность, Миранда, — продолжил он, не сводя глаз с крысы, — это лишь частный случай мотивации. Страх потерять свою нору. Желание сохранить потомство. Ощущение безопасности, которое даёт ему эта «грязь» из персиков. Это не просто инстинкт, это высшая степень инстинкта.

Он повернулся к Миранде, скрестив руки на груди.

— Попробуй. Забудь о своём отвращении. Не пытайся давить на них своей силой — это бесполезно. Просто почувствуй. Найди того самого самца. Ощути его ментальное поле. Представь, что ты — это он. Почувствуй его страх, его жадность, его желание защитить свою… вот эту «грязь». И удержи это ощущение. Постарайся понять, что заставляет его хотеть оставаться здесь, в этой клетке, а не вернуться в сточную канаву.

Миранда стиснула зубы. Ей было сложно даже дышать в одном помещении с этими «паразитами», не говоря уже о том, чтобы «уподобиться» им. Но вызов Великой Матери, её недавний унизительный провал с ментальным контролем — всё это жгло её изнутри.

— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. Её глаза снова расфокусировались, устремившись в пустоту. Тело напряглось, но на этот раз не было того резкого выброса отвращения, что заставлял крыс биться в панике. Она медленно, словно проталкиваясь сквозь вязкую субстанцию, погрузилась в ментальное поле выбранного грызуна.

Прошло несколько долгих минут. Крысы в других клетках продолжали беспокойно скрестись, но самец в «элитной» обители лишь замер, его крошечные уши едва заметно подрагивали, улавливая ментальное прикосновение. Лицо Миранды стало бледным, уголки губ опустились, и она тяжело вздохнула.