— Я не могу его разобрать, — прошептала она, обращаясь к пустоте, словно оправдываясь перед Великой Матерью. — Его разум… он не ломается. Он поглощает всё. Это не ересь. Это… конец всего нашего мира.

Сергей медленно поднял голову. С его губ стекала струйка крови, но взгляд был ясным и пугающе спокойным.

— Первый слой снят, Ксанта, — тихо произнес он. — Продолжим? Или ты уже слышишь, как гаснет Огонь?

— Кто ты… или что ты такое? — Голос Ксанты превратился в едва слышный шепот. Она сидела на полу, вжавшись в угол черной стены, и её пальцы судорожно комкали ярко-желтую ткань балахона. Зрачки менталистки были расширены, отражая лишь пустоту и недавний ужас космической бездны.

Сергей медленно подался вперед, насколько позволяли ремни металлического кресла. Его лицо, бледное и иссеченное тенями, казалось высеченным из камня. Взгляд его больше не принадлежал рабу — в нем горело холодное, торжествующее пламя человека, осознавшего свою мессианскую роль.

— Я — Избранный, — произнес он, и его голос, низкий и вибрирующий, казалось, заполнил всё пространство Кельи Безмолвия, поглощая саму тишину. — Я пришел из мира, который вы не способны даже вообразить, чтобы стать вашим спасением. Или вашим проклятием — выбор за вами.

Он сделал паузу, давая Ксанте прочувствовать тяжесть каждого слова.

— Вы веками сражаетесь с патриархальным порядком, считая его воплощением зла. Но я здесь не для того, чтобы уничтожить его. Я здесь, чтобы вобрать его в себя. Пойми же, Ксанта: созидание мертво, если оно не опирается на разрушение. Ваша гармония превратилась в застой, ваш Храм — в склеп, который вот-вот обрушится под натиском энтропии.

Сергей опустил голову, и его шепот стал похож на змеиное шипение, проникающее в самый мозг.

— Моя история знает тысячи цивилизаций, где царил матриархат. Где они теперь? Ветер истории развеял их прах. Женщина-Созидательница хранит жизнь, она — колыбель и порядок. Но она беззащитна перед слепой, яростной стихией Великого Хаоса, что бушует за стенами этого святилища. Чтобы выжить, Созиданию нужен щит. И этот щит может выковать только Мужчина-Разрушитель.

Он заставил менталистку посмотреть себе в глаза — прямо и неотрывно.

— Я пришел создать Великий Симбиоз. Я стану клинком, который отсечет гниль. Я стану тем разрушением, которое защитит ваше право созидать. Но помни: клинок не преклоняет колен перед теми, кого он защищает. Он требует признания своей функции.

Ксанта смотрела на него, не в силах шевельнуться. В её сознании, еще недавно таком монолитном и уверенном, теперь прорастало зерно новой, пугающей веры. Веры в Избранного, который пришел не служить Храму, а перестроить его по своим чертежам.

Дознавательница медленно поднялась, её движения были скованными, как у разбитой куклы. Она долго смотрела на свои руки, словно видела их впервые — две крошечные ветки плоти на фоне звездных скоплений, которые всё еще стояли у неё перед глазами.

Её пальцы, всё еще испачканные в невидимой ментальной крови, мелко дрожали, когда она нажимала на рычаги, высвобождая кристаллические иглы из висков Сергея. Медный обруч с тихим, жалобным звоном лег на металлический столик.

Она не решилась встретиться с ним взглядом. Женщина, которая годами вскрывала чужие души, словно спелые плоды, сейчас сама чувствовала себя выпотрошенной. Ярко-желтый балахон, символ её власти и статуса, казался теперь нелепым маскарадным лоскутом на фоне той ледяной бесконечности, которую этот человек только что заставил её пережить.

Ксанта попятилась к выходу, спотыкаясь о собственные тени. Её движения были скованными, лишенными прежней хищной грации. У самой двери она на мгновение замерла, обернувшись. В фиолетовом свете лампы Сергей, прикованный к креслу, выглядел как мертвец, восставший ради последнего пророчества: бледный, изломанный, но с глазами, в которых пульсировала пустота миллиардов световых лет.

— Я… я скажу, что ты закрыт, — прошелестела она, и её голос утонул в жадных стенах кельи, не оставив эха. — Скажу, что «разборка» требует времени. Но не жди милосердия от Неё. Она не боится звезд. Она боится только потерять власть.

Сергей не ответил. Он лишь слегка склонил голову, принимая её слова как неизбежную дань.

Тяжелая дверь, облицованная свинцом, пришла в движение. Скрежет металла о камень прозвучал в абсолютной тишине как стон умирающего великана. Ксанта шагнула в коридор, и на мгновение в проеме мелькнул свет факелов внешнего мира — желтый, теплый, живой. А затем створка захлопнулась.

Глухо лязгнул тяжелый засов.

Звягинцев остался один. Келья Безмолвия мгновенно сомкнула свои челюсти, поглощая остатки звуков. Наступила та самая вакуумная тишина, которая должна была свести его с ума, превратить его мозг в серую кашицу. Но теперь всё было иначе.

Он сидел в темноте, слушая, как в его собственных жилах течет кровь — медленно, тяжело, как расплавленный металл. Сначала эта тишина была его врагом, пыткой, призванной обнажить его слабость. Теперь она стала его союзницей. В этой пустоте больше не было страха, потому что он сам стал этой пустотой.

Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова поплыли звездные спирали Галактики. Он знал, что наверху, в тронном зале, Великая Мать в своем белоснежном платье ждет его гибели. Он знал, что Эстель торжествует, а Миранда сомневается.

Но здесь, в самом сердце земного ада, Сергей Звягинцев впервые почувствовал себя по-настоящему свободным. Он больше не был инженером-неудачником или рабом в желтой тунике. Он был Разрушителем, который принес в этот мир холодную правду звезд.

Где-то глубоко под ним, в недрах Храма, едва слышно — на грани восприятия — вздрогнул металл. Древний реактор, который они называли Богиней, совершил еще один оборот в своей агонии.

Часы начали обратный отсчет. И тишина Кельи стала его первым псалмом.

Зал Скорби — самое сокровенное место Храма, где собирался малый круг посвященных, — тонул в полумраке. Здесь не было факелов. Единственным источником света был «Глаз Богини» — огромная линза в центре пола, через которую снизу, из глубин Святилища, пробивалось тусклое, пульсирующее багровое свечение. Сегодня этот свет был неспокоен: он то затухал до ниточки, то вспыхивал болезненным, ядовито-оранжевым цветом.

Великая Мать восседала во главе резного стола из кости ископаемого чудовища. Её белое платье в мерцающем свете казалось залитым кровью. Рядом, по правую руку, замерли верховные сестры.

Помимо уже знакомых лиц — сосредоточенной Гвиневры и бледной, как полотно, Миранды, — здесь присутствовали еще две фигуры, определявшие жизнь Храма.

Веспера, Хранительница Вечного Ритма. Старая, сухая, как вобла, женщина с руками, вечно испачканными в маслянистой саже. Она была той, кто «общался» с механизмами Святилища, интерпретируя лязг поршней и гул турбин как священные предзнаменования.

Талия, Глава Мечей Богини. Высокая, атлетически сложенная воительница в нагруднике из вороненой стали. Шрам, пересекающий её левую щеку, дергался при каждом мерцании зловещего света внизу. Она отвечала за внешние границы и знала: Храм силен лишь до тех пор, пока стены Клезона дрожат от страха перед «Гневом Матери».

Последней, почти бесшумно, в зал вошла Ксанта. Её ярко-желтый балахон в багровых отсветах казался грязным, а лицо — постаревшим на десять лет.

— Говори, Ксанта, — голос Великой Матери разрезал тишину, как скальпель. — Ты вскрыла этот «сосуд»? Ты нашла корень его ереси?

Ксанта медленно опустилась на свое место. Её пальцы судорожно сплелись в замок.

— Его разум… — она запнулась, подбирая слова, которые не выдали бы её собственного ужаса. — Он не похож ни на что, виденное нами ранее, Мать. Это не просто ересь. Это — иная природа. Я попыталась применить «Разборку», но столкнулась с защитой, которую не в силах преодолеть ни одна менталистка нашего круга.

— Ты хочешь сказать, что мужчина оказался сильнее тебя? — Талия презрительно хмыкнула, ударив кулаком по столу. — Мы кормим его, даем ему статус, а он смеется над нашими законами в Кельях Безмолвия?