Первой, инстинктивной мыслью, возникшей в голове, было немедленно потребовать новой аудиенции. Он должен был рассказать Великой Матери о своем видении, о прямом послании от Богини. Это же неопровержимое доказательство его правоты, его исключительности!

Но прежде чем эта мысль успела оформиться в четкий план, холодная, привычная логика Сергея мгновенно, жестко осадила его. Внутренний голос, бесстрастный и циничный, пронзил его сознание: «Избранный? Да, конечно. А не вызовет ли это новую волну её яростного гнева, ещё более страшную, чем вчерашняя? Или, что ещё хуже, не выставит ли она тебя очередным безумцем-пророком, достойным лишь костра Инквизиции?»

Он представил лицо Великой Матери: её глаза, полные фанатичной нетерпимости, её гнев, который он уже испытал на себе. Слова Богини звучали как благословение, но в контексте Храма они могли стать приговором. Заявить о своей «избранности» после того, как его только что пытали за «ересь» — это был прыжок в бездну, исход которого невозможно предсказать. И Сергей, несмотря на всю свою боль, был слишком умен, чтобы действовать импульсивно.

Он откинулся на подушки, чувствуя, как мозг, измученный сном и насилием, скрипит шестеренками, пытаясь просчитать последствия каждого шага. Ему нужна была стратегия. Тонкая, хитрая, безупречная. Прямое заявление об «избранности» после вчерашнего было бы самоубийством. Великая Мать растоптала бы его, как назойливую муху, или, что ещё хуже, отдала бы на растерзание сестрам-палачам как «лжепророка».

Внезапно в голове Сергея вспыхнула идея, столь же дерзкая, сколь и безумная. Он не будет просить аудиенции, чтобы объявить себя избранным. Он заставит её саму прийти к нему и сделать это заключение. Он подозревал слабость Великой Матери, её ахиллесову пяту: её непоколебимую, фанатичную веру и абсолютную, тотальную убежденность в собственной правоте, в своей роли проводника воли Богини. Непонятно, правда, что это за Богиня. Может Уийрат, может, какая-то другая Богиня, но эту ее фанатичную веру надо использовать.

Первым делом, он должен был восстановиться. Ему понадобятся все силы, не только физические, но и ментальные. Он должен быть в форме, когда придет время действовать. Камилла принесёт лекарства и еду. Он будет пить, есть и спать, накапливая энергию.

Затем… он должен начать проявлять признаки, но делать это неосознанно, будто они вырываются из него помимо его воли. Ментальные выбросы, видения, пророческие слова, которые он будет «слышать» во сне или в полубреду. Никаких прямых заявлений, только намеки и знаки, которые Великая Мать, с её догматическим мышлением, обязательно истолкует как проявление божественной воли.

Он вспомнил свои прошлые неконтролируемые вспышки. Их нужно было обуздать и направить. Если он мог выплеснуть разрушительную волну в стражницу, он мог бы создать и нечто иное. Что-то, что нельзя будет игнорировать.

Его взгляд упал на ноутбук, мирно лежавший на столе. Идеально. Инструмент. Он мог начать записывать «видения», обрывки «пророчеств», рисунки, которые могли бы быть истолкованы как божественные послания, если на них посмотреть под нужным углом. Он должен был создать иллюзию неконтролируемого потока информации, который исходит от него. Не от его воли, а сквозь него.

И он должен быть готов, что Великая Мать придёт сама. Не завтра, возможно, но придёт. Её любопытство и её страх упустить волю Богини не позволят ей остаться в стороне. И тогда он, Сергей Звягинцев, «еретик» и «ничтожество», покажет ей, что такое истинный прогресс и настоящая сила.

Скрежет открывающейся двери прозвучал в тишине кельи подобно выстрелу. Сергей даже не вздрогнул — он ждал этого звука последние три дня. Все это время он старательно разыгрывал роль человека, находящегося «не здесь». Он ел ровно столько, чтобы не упасть в обморок, игнорировал попытки Камиллы заговорить с ним и часами сидел перед мерцающим экраном ноутбука, вводя бессмысленные, на первый взгляд, строки кода вперемешку с описаниями фракталов и обрывками физических формул.

Он знал: за ним наблюдают. Каждое его движение, каждый «бред», вырвавшийся в полусне, бережно собирался и доставлялся наверх.

В дверном проеме стояла сестра, Сергей ее раньше видел, попытался вспомнить ее имя, кажется Ингрид — высокая, сухая женщина с лицом, высеченным из серого гранита. В руках она сжимала тяжелый ритуальный жезл. На её груди тускло поблескивал символ Богини — око, вписанное в круг пламени.

— Еретик Звягинцев, — голос её был лишен эмоций, как шелест опавшей листвы. — Великая Мать требует твоего присутствия. Немедленно.

Сергей медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой среды, повернул голову. Его глаза были покрасневшими от недосыпа, взгляд — расфокусированным. Он позволил губам мелко задрожать, прежде чем произнес севшим голосом:

— Она… Она звала? Или это снова Глас?

Ингрид едва заметно нахмурилась. В её глазах на мгновение мелькнула тень — не то страха, не то брезгливого любопытства.

— Вставай, — отрезала она. — И оставь свой бесовский ящик здесь.

— Я не могу… — прошептал Сергей, бережно закрывая крышку ноутбука. — Он хранит чертежи сияния. Если я оставлю его, я забуду… всё забуду.

Тут нарисовались две сестры, чьи лица скрывали жесткие капюшоны. Они грубо подхватили Сергея под руки. Резкий рывок — и он, словно марионетка, оказался на ногах. Сердце заколотилось быстрее, но он заставил себя идти покорно, не выказывая ни малейшего сопротивления, стараясь удержать на лице маску полного отчаяния и смирения. Каждый шаг по холодному камню пола, казалось, отдавал эхом, приближая его к неизбежному.

Наконец, они достигли массивных дверей, ведущих в Зал Аудиенций. Тяжелые створки с глухим стуком распахнулись, открывая взгляду полумрак, пронизанный лишь одним, неестественно ярким источником света — факелом, пылающим в центре зала на высоком постаменте. Его пламя, отливая жуткими бликами на стенах, создавало иллюзию, что сама фигура, восседающая на троне в его сиянии, казалась неестественно огромной, почти мифической.

— Хватит этой игры, Звягинцев, — голос Великой Матери прозвучал резко, словно удар кнута, леденящий душу. — Я знаю о твоем обмане. И о твоем глупом сне с Богиней Уйират, разумеется, тоже знаю. Мои сестры, те, чья сила проникает в самые потаенные уголки разума, давно копаются в твоих мыслях. За такие еретические помыслы тебя стоило бы вообще казнить. Заживо содрать шкуру, растерзать твое тело на куски.

На ее губах появилась улыбка, более зловещая, чем любой крик. Это была улыбка хищника, играющего со своей добычей.

— Но… я милосердна. Я не стану наказывать тебя. Наоборот, я даже поощрю тебя за… твою находчивость. Я… приму твой план. Буду кормить твоих… крыс, деликатесами, чтобы они… верно служили на благо Храма. Как ты там сказал? «Мотивация»? «Конкуренция»?

Сергей слушал, не веря своим ушам, пытаясь осмыслить этот дикий поворот.

— А тебе, в знак признательности за твои заслуги перед Храмом, будет выдана новая, отличительная одежда. Желтая. И теперь сестры будут делать перед тобой «ку».

Звягинцев застыл, пораженный до глубины души. Его поразило не столько само решение, сколько абсолютное, чудовищное знание Великой Матерью цитат из старого советского фильма «Кин-Дза-Дза». Это было не просто совпадение — это было преднамеренное, пугающее насмешливое издевательство.

Видя застывшее на лице Сергея замешательство, Великая Мать расхохоталась. Смех её, подобный скрежету камней, пронесся по залу, заставляя тени танцевать на стенах.

— А если серьезно, то шутки закончились, Звягинцев, — в её голосе прозвучали стальные нотки, затмевающие всякую прежнюю снисходительность. — Теперь я жду от тебя реальных результатов. Да, я готова вложиться в твой проект. Готова рискнуть своей репутацией, ибо, если твоя ересь не принесет ожидаемого эффекта, мои сестры не простят мне этого. И если твой план, Звягинцев, провалится… — она сделала паузу, взгляд её, казалось, сверлил Сергея насквозь, — я просто отдам тебя им на растерзание. Ты уже испытал на себе их гнев. Ты прекрасно знаешь, что они сделают с тобой тогда. И даже хуже.