Эстель на мгновение запнулась, бросив полный ненависти взгляд на Звягинцева, и её шепот сорвался на свистящий хрип:

— Он утверждает невозможное… Он вещает, будто Священный Огонь, сердце нашего ордена, угасает! Он сеет ересь в самих стенах святилища!

— Угасает? — голос Великой Матери был тихим, вкрадчивым, но в нем слышался скрежет ледника. — Ты пришел в мой дом, чтобы предсказать сумерки Богини? Ты, чье семя — лишь досадная случайность природы, смеешь говорить о Симбиозе?

Она сделала шаг вниз по ступеням. Белоснежная ткань рукавов колыхалась, словно саван.

— Смерть — это милость, Звягинцев. Ты думаешь, тебя пугают пытками плоти? Снять кожу, вырвать язык… это лишь ласки по сравнению с тем, что ждет тебя. В недрах Храма есть Кельи Безмолвия. Там наши лучшие менталистки вывернут твой разум наизнанку. Ты будешь проживать свою агонию вечно, запертый внутри собственного крика. Ты забудешь свое имя, но будешь помнить каждую секунду боли, умноженную на бесконечность.

Внутри Сергея что-то оборвалось. Животный, первобытный ужас затопил сознание. Кельи Безмолвия… он словно кожей почувствовал холод этой бесконечной ментальной тюрьмы. Колени предательски дрогнули, а в горле пересохло так, что он едва не закашлялся. Его рациональный ум, привыкший просчитывать варианты, сейчас бился в тупике. Бежать некуда. Молить о пощаде? Это лишь отсрочит конец и сделает его никем. Отработанным материалом.

И в этот момент, в самом эпицентре паники, из глубин памяти всплыл образ из далекого, почти стертого детства. Теплая кухня, запах свежего хлеба и тихий голос бабушки. Она не была фанатичкой, но любила рассказывать ему, маленькому атеисту, сказки о человеке, который добровольно взошел на крест.

«Он знал, Сереженька, что его убьют. Но он знал и то, что его смерть станет началом чего-то большего. Страдание за истину — это единственный язык, который понимают все».

Сергей тогда лишь смеялся, считая это нелогичной глупостью. Но сейчас, стоя перед лицом вечной агонии, он внезапно осознал страшную мощь этой идеи. Позже, в университете, он жадно впитывал другую историю — о Джордано Бруно. О безумном доминиканце, который предпочел костер отречению. Бруно не верил в догмы, он верил в бесконечность миров и величие разума. Когда инквизиторы выносили ему приговор, он бросил им в лицо: «Вы с большим страхом произносите мне приговор, чем я его выслушиваю».

Бруно погиб не за Бога, он погиб за Истину, которая была больше, чем его собственная жизнь. И сейчас эти две фигуры — библейский пророк и ренессансный еретик — слились в сознании Сергея в единый монолит. Если он хочет разрушить этот Храм, он не должен бороться как солдат. Он должен пострадать как бог.

«Ты — атеист, Сергей. Ты не веришь в небеса и не ждешь спасения от богов, — чеканил его внутренний голос, заглушая липкий страх. — Но ты инженер, а значит, ты обязан знать психологию масс. Идее нужна жертва, чтобы стать верой. Тебе нужен статус мученика, чтобы повести за собой этих женщин. И если цена твоего нового мира — твоя кожа, ты заплатишь её. Ты превратишь свою агонию в манифест. Или просто сдохнешь рабом».

Эта мысль ударила его сильнее, чем любая угроза. Страх никуда не ушел, но он словно застыл, превратившись в хрупкую ледяную корку. Сергей заставил себя сделать глубокий вдох. Он буквально чувствовал, как внутри него рождается новый человек — холодный, расчетливый фанатик собственной воли. Он больше не был рабом, ожидающим удара. Он стал архитектором грядущего взрыва.

— Я не боюсь твоего безмолвия, Мать, — его голос, сначала надтреснутый, обрел звенящую, пугающую твердость. Он выдержал взгляд её горящих глаз. — Ты можешь разрушить сосуд. Ты можешь сжечь мой разум. Но ты не сможешь остановить холод, который уже пробирается в это святилище.

Он посмотрел на свои дрожащие пальцы и сжал их в кулак, подавляя тремор силой воли.

— Каждая капля моей крови, пролитая здесь, лишь ускорит ваш конец. Мои муки станут эхом, которое обрушит эти своды. Чем сильнее ты будешь меня истязать, тем громче Богиня будет кричать моим голосом.

Он обвел взглядом присутствующих сестер. Миранда смотрела на него с нескрываемым ужасом, а в глазах некоторых младших стражниц мелькнуло нечто, похожее на благоговейный трепет. Они видели перед собой не мужчину. Они видели человека, который только что перешагнул через инстинкт самосохранения.

— Я принимаю твою кару, — закончил Сергей. Его лицо превратилось в неподвижную маску. — Ибо только через страдание истина становится плотью. Делай, что должна. Но помни: когда Огонь погаснет, ты придешь ко мне сама. И тогда преклонение буду совершать не я.

Великая Мать на мгновение замерла. Белоснежные рукава её платья затрепетали, выдавая минутное замешательство. Она ждала криков, она ждала, что он поползет к её ногам. Но эта ледяная, почти торжественная решимость мученика была оружием, против которого у неё не было защиты.

— Взять его! — выдохнула она, и в её голосе впервые прорезалась истерическая нотка. — В Кельи Безмолвия! Пусть Ксанта сотрет его личность в пыль! Я хочу, чтобы к рассвету от его «истины» не осталось даже имени!

Стражницы рванулись вперед, грубо хватая Сергея за плечи. Его волокли к выходу, но он не сопротивлялся. Он шел с поднятой головой, чувствуя, как внутри него, за толстым слоем ужаса, зреет холодное торжество. Игра началась. И он только что сделал самый сильный ход — поставил на кон самого себя.

Путь вниз казался бесконечным. По мере того как стражницы вели Сергея по спиральным лестницам, величественный белый мрамор верхних ярусов сменялся грубым серо-зеленым камнем, а затем — холодным, влажным обсидианом. Факелы здесь горели редко, их пламя дрожало и вытягивалось, словно сама тьма пыталась слизнуть огонь. Воздух становился плотным, застоявшимся, пропитанным запахом жуткого подземелья.

Наконец, они остановились перед массивной дверью, обитой листами тусклого металла. В этом месте тишина перестала быть просто отсутствием звука — она обрела вес.

Когда тяжелые засовы с лязгом отошли, Сергея втолкнули внутрь.

Келья Безмолвия не была пыточной в привычном понимании. Здесь не оказалось ни дыб, ни клещей, ни жаровен. Это была идеально правильная кубическая комната, стены которой выложены отполированным до зеркального блеска черным камнем, поглощающим любой свет. В центре, под единственным узким лучом бледно-фиолетового светильника, стояло тяжелое кресло из темного металла, опутанное сетью тонких, похожих на нервные волокна ремешков.

Но самым страшным была акустика.

Как только дверь закрылась, мир исчез. В Келье Безмолвия полностью отсутствовало. Стены впитывали звуки так жадно, что собственное дыхание Сергея казалось ему оглушительным, а стук сердца — ударами кузнечного молота по наковальне. В этой абсолютной, вакуумной тишине разум человека, лишенный внешней опоры, начинал стремительно разрушаться, обращаясь внутрь себя.

Через несколько минут в такой тишине человек начинает слышать, как кровь течет по его венам. Через час — как скрипят суставы. А через два — собственные мысли становятся настолько громкими, что превращаются в галлюцинации.

В углу, едва различимая на фоне черных стен, стояла Ксанта. В своем ярко-желтом балахоне она казалась ядовитым пятном на теле самой ночи. Её лицо, освещенное снизу мертвенным фиолетовым светом, напоминало восковую маску покойника. В руках она держала странный прибор — медный обруч, утыканный иглами из прозрачного кристалла.

— Садись, — её голос прозвучал безжизненно, как шелест сухой листвы по могильной плите. — Здесь нет боли в том смысле, к которому ты привык, самец. Здесь есть только ты и пустота. Я просто помогу пустоте войти в тебя.

Сергей почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная судорога. Это был первобытный, животный страх — страх существа, которое осознало, что его сейчас будут не просто убивать, а стирать. Звягинцеву показалось, что стены Кельи словно начали медленно сдвигаться, хотя они не двигались ни на миллиметр. Черный глянец камня отражал его собственное искаженное лицо, множа его до бесконечности, пока не стало казаться, что в комнате тысячи Сергеев, и каждый из них безмолвно кричит.