— Что тебе нужно⁈ — гневно воскликнула одна из охранниц, — Тебе нельзя здесь находиться!

— Живо шуруй в свою келью, слизняк! — добавила вторая.

— Мне нужно срочно поговорить с Великой Матерью. Это вопрос жизни и смерти для всего Храма, — невозмутимо проговорил Звягинцев.

Сестры переглянулись. Лицо одной из них выражало явное сомнение, вторая же, казалось, готова был испепелить Сергея взглядом.

— Ты понимаешь, что тебя ждет за обман? — прошипел первый.

— Понимаю, — твердо ответил Сергей. — Если я ошибаюсь, можете сделать со мной все, что захотите. Но если прав, вы спасете множество жизней.

Одна из сестер буркнула:

— Жди, — и скрылась в покоях Великой Матери.

Через несколько томительных минут она вернулась.

— Великая Мать примет тебя. Но помни: любое слово, сказанное тобой, будет взвешено.

Сергей вошел в покои Великой Матери. Комната была залита мягким светом многочисленных масляных ламп, источавших приятный аромат каких-то благовоний. В свете эти ламп лицо Матери казалось еще более бледным и умиротворенным.

— Звягинцев, — ее голос был тих, но полон силы. — Мне сообщили, что у тебя есть важная информация. Говори.

Сергей рассказал все, что услышал и увидел в сознании сестер. Он говорил быстро, четко, не упуская ни одной детали. Сергей рассказал о распределении ролей, об условном сигнале, о ненависти, которая бурлила в сердцах заговорщиц.

Великая Мать слушала молча, не перебивая. Лицо ее оставалось непроницаемым. Когда Звягинцев закончил, в комнате повисла тишина.

— Ты осознаешь, что твои слова — серьезное обвинение? Ты готов подтвердить их своей жизнью?

— Готов, — твердо ответил Сергей.

Великая Мать кивнула.

— Хорошо. Мы проверим твои слова. Но если ты лжешь…

Она хлопнула в ладоши. В комнату вошли охранницы.

— Арестовать сестер… — она назвала имена тех трех, чьи мысли он прочитал. — Допросить и выяснить всю правду. Чужака оставить под стражей. До окончания расследования.

Сергея вывели из покоев Великой Матери и повели куда-то вниз, где заперли в темной комнате, куда едва пробивался луч горевшего в коридоре факела. Еще тут пахло чем-то неприятным. «Может, зря я это сделал», — мелькнула в его голове тревожная мысль.

В темнице Сергей провел пару дней. Еда, которую приносили стражники, была скудной и безвкусной — сухой хлеб, да мутная вода. Но его мучил не голод, а неизвестность. Что, если ему не поверят? Что, если заговор окажется глубже, чем он предполагал, и его подставили? В голове роились мрачные мысли, образы пыток и казни. Чтобы не сойти с ума, он пытался медитировать. В ходе этих медитаций удалось услышать отголоски мыслей своих «соседей»: паука, невозмутимо плетущего паутину в углу и мышиной семьи где-то далекой в норке.

Паук думал не словами, а ощущениями. Ощущение липкости шелка, который он вытягивал из себя, ощущение вибрации тонких нитей, когда в них попадала добыча. Ощущение голода, острое и жгучее, сменялось тупым удовлетворением, когда он высасывал соки из трепыхающейся мухи. Сейчас он ощущал лишь легкую досаду. Его паутина, тщательно сплетенная за несколько дней, вибрировала от прикосновения какого-то крупного, неинтересного существа. Существо не было добычей. Оно пахло тревогой и страхом, и это раздражало паука. Сплести новую паутину? Уйти в другой угол? Нет, слишком много энергии. Пусть это существо просто сидит тихо и не мешает. Главное, чтобы не сломало его прекрасную, идеально сплетенную сеть. Сеть — это жизнь. Сеть — это еда. Сеть — это все.

В этот момент в темницу залетела муха. «Свет! К свету! Жужжжжжж!» — ее мысли были просты, как и ее жизнь. Яркое пятно, пробивающееся сквозь щель в двери, манило ее неудержимо. Жужжание крыльев, мелькание окружающего мира, запах плесени и гнили — все это проносилось мимо, не оставляя следа в ее крошечном сознании. Главное — свет. И еда, где-то там, рядом с плесенью, наверняка можно найти что-то вкусное. «Жужжжжжж! Лечу! Еда! Свет!» Внезапно липкая преграда! Ноги запутались, крылья бьются вхолостую! Паника! «Жужжжжж! Выпустите! Больно! Жужжжжж!» Страх затопил все ее маленькое существо, заглушая даже голод и стремление к свету.

Поток медитации внезапно прервал чей-то крик. Далекий, отдающийся эхом пустых коридоров крик. И этот крик сопровождался ментальным ощущением боли. Сергей вздрогнул. Он больше не прислушивался к мыслям обителей темницы, а просто сидел, ждал и дрожал от страха. Крики время от времени повторялись. Вскоре Звягинцев привык к ним. Он даже попытался проникнуть в мысли того, кто кричит. Это женщина. Ей больно. Очень больно. И страшно. Боль в груди. Боль между ног. Боль в пальцах. В глазах неясные образы, сестра в черном балахоне, запах жареной плоти.

Сергей снова вздрогнул, догадавшись, что кого-то пытают. Представил, что его может ожидать такая же участь и ему стало не по себе. Чтобы хоть как-то успокоиться, Серей начал глубоко дышать, все глубже и глубже погружаясь в медитацию. Чем глубже он погружался, тем сильнее становилось ощущение, что он не один. Не только с пауком и мышью, но с чем-то еще, более… разумным? В его голове начали складываться неясные образы — извилистые коридоры, сырые камни, полумрак. Он видел их не глазами, а чувствовал всем своим существом. Эти образы были связаны с ощущением холода, древности и… страха. Не его страха, а чего-то, что жило в этих коридорах, возможно, веками.

«Наверное, крысы, — догадался Звягинцев, — Они, должно быть, живут где-то в подземелье, и я слышу их мысли. Или мыши. Кажется, их тут полно прячется по норам».

Засыпать в темнице было мучительно. Сначала приходила усталость, тяжелая и давящая, как сама тьма. Но стоило лишь прикрыть глаза, как в сознание врывались обрывки воспоминаний, кошмарные образы, рожденные страхом и неизвестностью. Он снова и снова переживал допрос у Великой Матери, видел лица охранниц, представлял себя на месте пытаемой женщины.

Тогда Сергей начинал считать. Сначала до ста, потом до двухсот, потом просто повторял мантры, которые когда-то прочитал в книжках. Он пытался вытеснить страх из своего разума, заполнить его медитативным образами. Иногда это помогало, и он проваливался в беспокойный сон.

Но сны были еще хуже, чем бодрствование. В них он бродил по бесконечным коридорам, преследуемый тенями. Он слышал шепот, зловещий и насмешливый, и чувствовал на себе чужие взгляды. Он видел Великую Мать, превращающуюся в злобную ведьму, и тех сестер, что устроили заговор. Они престали пред ним разъяренными фуриями с горящими красным огнем глазами.

Однажды ему приснилось, что он стоит на краю пропасти, а внизу кишат змеи. Они тянутся к нему, обвивают его ноги, и он чувствует их холодную, скользкую кожу. Он пытается убежать, но не может сдвинуться с места. Змеи поднимаются все выше, заползают под одежду, и он просыпается в холодном поту, задыхаясь от ужаса. Тогда ему казалось, что он слышит тихий шепот богини Уийрат.

Другой раз ему снилось, что он снова в своей келье, но все вокруг изменилось. Стены покрыты трещинами, деревянная кровать прогнила и почернела, места покрывшись зеленой плесенью. А сзади стояли сестры в черных балахонах, но они теперь были не людьми, а каким-то чудовищами с большими клыками и горящими адским огнем глазами, превратились в обезумевших чудовищ, и они смотрят на него, рыча и облизываясь, высовывая синие пористые языки. Сергей пытается убежать, но они всегда настигают его, и он просыпается с криком.

Эти сны изматывали его больше, чем голод и холод. Они лишали его надежды и веры в себя. Он чувствовал, что постепенно погружается все глубже в пучину безумия, и что скоро уже не сможет отличить сон от реальности.

Неожиданно дверь темницы открылась.

— Пойдем, — сквозь пелену безумных мыслей услышал Сергей голос Камиллы.

Стараясь не думать о том, что его ожидает, Звягинцев шагал за сестрой. Сердец билось как бешенное.