Миранда резко вздохнула, её пальцы судорожно впились в ткань платья.

— Их воля… она примитивна, — выплюнула она, не открывая глаз. — Еда. Размножение. Избегание боли. В этом нет величия, Сергей. Это… это унизительно. Мои соколы знают честь охоты. Они знают триумф высоты. А это… это копошение в собственной желчи.

— Честь не согреет Храм, когда придут морозы, — отрезал Звягинцев. Он подошел к одной из клеток и резко провел ладонью по прутьям. Лабораторная крыса внутри взвизгнула, и Миранда вскрикнула одновременно с ней, прижав руку к груди. — Видишь? Ты уже не просто наблюдаешь. Ты резонируешь с ними.

Миранда открыла глаза. Зрачки её были расширены настолько, что почти поглотили радужку, превратив её взгляд в две глубокие, темные воронки.

— Зачем мне это? — её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я — голос Великой Матери. Я должна направлять легионы крылатых, а не становиться королевой сточных канав!

— Затем, что сокола нельзя засунуть в щель шириной в два пальца, — Сергей подошел к ней почти вплотную. — Твои птицы видят мир свысока. Они видят общую картину, но они слепы к деталям. А эти «паразиты», как ты их называешь, знают каждый стык в фундаменте наших врагов. Они — наши глаза в тех местах, куда не падает солнечный свет.

Он указал на самую крупную особь, которая теперь замерла, глядя прямо на Миранду.

— Попробуй отдать приказ. Не как госпожа, требующая подчинения, а как вожак, предлагающий выход. Дай им направление для их страха.

Миранда напряглась, впившись взглядом в клетки, пытаясь раздвинуть завесу отвращения. Но её усилия оказались тщетны. Единственным результатом стало усиление панического настроения крыс, их крошечные тела метались по тесным пространствам с ещё большим остервенением, словно почувствовав приближение неотвратимой гибели.

— Хватит! — резкий, как удар хлыста, голос Сергея пронзил воздух, обрывая её тщетные попытки. — Ты их пугаешь. Твоя ненависть, твоё брезгливое отторжение — всё это кричит им громче слов. Убери это.

— Как⁈ — вырвалось у неё, голос сорвался почти на крик, полный бессилия и ярости. — Как я могу принять, полюбить этих… этих сгустков грязи и страха? Они вызывают во мне лишь омерзение!

Сергей сделал шаг навстречу, его взгляд стал мягче, но не менее твёрдым. — Прежде всего, успокойся. Соберись. Этот урок, видимо, затянется. Мы продолжим, когда ты… хотя бы немного привыкнешь к нашим… особенным питомцам.

— Великая Мать требует результата! — бросила она.

— Результат будет, — ответил он, в его голосе звучала уверенность, призванная погасить её пыл. — А пока… я сам поведу наших шпионов на первое задание. Одного из них я оставлю тебе. Для… углублённого исследования. Ты будешь очень осторожно проникать в его разум, учиться находить точку соприкосновения, нить понимания. Постепенно, когда ты будешь готова, я передам тебе все дела.

— Хорошо! — её согласие было резким, почти насильственным. В глазах вспыхнул едва сдерживаемый гнев, который, казалось, обжигал Сергея языками пламени.

Звягинцев про себя усмехнулся. Он видел, как перемалывается её гордость. Еще совсем недавно она была на вершине благосклонности Великой Матери, её имя шепталось с благоговением. А теперь ей предстояло подчиняться мужчине, существу, которого сестры, по их собственным убеждениям, ставили ниже праха под ногами. И не просто мужчине, а тому, кто приказывал ей нянчиться с грязными, вонючими крысами, существами, которые, казалось, воплощали всё то, что она презирала. Этот поворот судьбы был для неё, несомненно, худшим унижением.

Миранда развернулась, не удостоив Сергея даже кивком. Шлейф её тяжелого платья прошелестел по каменному полу, точно чешуя огромной змеи, а за ней, словно тени, отделившиеся от стен, бесшумно двинулись сестры. В их синхронном шаге не было человеческой легкости — лишь пугающая, механическая грация, подчеркивающая их отрешенность от мира живых. Когда тяжелая кованая дверь захлопнулась за ними, отсекая холодный свет коридора, в лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым выдохом Сергея и робким, почти извиняющимся скрежетом когтей о металл.

Звягинцев подошел к клетке с тем самым грызуном, которого он оставил для Миранды, и коснулся пальцем прутьев. Крыса больше не металась; она замерла, уставившись на него черными бусинами глаз, в которых, казалось, всё еще отражалось ледяное лицо её будущей хозяйки.

— Ну что, дружок, — пробормотал Сергей, — придется привыкать к… новым богам.

Крыса, с понимающим видом, как будто бы кивнула. Да, она не понимала человеческую речь, но чувствовала ментальные вибрации Звегинцева.

Новая, еще более новая келья Сергея, если это слово вообще подходило для описания его нового пристанища, больше напоминала небольшой, но роскошный кабинет. Просторная комната, высеченная, казалось, из единого куска отполированного базальта, была обставлена с неожиданным для строгого Храма уютом. Мягкий, тусклый свет исходил от встроенных в стены масляных ламп, мягко обволакивая пространство, а воздух был наполнен тонким, едва уловимым ароматом благовоний, в котором угадывались нотки сандала и неизвестных трав. Его прежняя тесная келья, служившая ему местом для сна и уединения, теперь казалась далеким, нереальным сном.

Не успел Сергей полностью оценить новую обстановку, как в дверях возникли три силуэта. Сестры. Три воплощения безмолвной преданности, их серые одеяния сливались с цветом стен, делая их почти призрачными. В их руках они держали сложенную ткань — ярко-желтого, почти лимонного цвета, который резко диссонировал с привычной палитрой Храма.

— Наставник Сергей, — произнесла первая, её голос был ровным, безэмоциональным, как будто сотканным из льда. — Великая Мать дарует тебе благосклонность. Символ твоего нового положения.

Она протянула ему одежду. Сергей принял её, развернул. Ткань была шелковистой, приятной на ощупь, но цвет… Желтый. Цвет солнца, жизни, но в контексте Храма, где доминировали оттенки серого, черного и кроваво-красного, он был чужеродным, вызывающим.

— Спасибо, — сказал Сергей, чувствуя, как его взгляд скользит по лицам сестер. Он не просто видел их. Он чувствовал их мысли, словно тихий, но назойливый шепот в своей голове. И этот шепот был наполнен одной лишь холодной, ядовитой ненавистью.

«Желтый… Как можно? Этому… мужчине? Великая Мать слепа?»

«Ненавистный запах чужака. Он оскверняет. Почему он, а не одна из нас? Разве мы служим ей меньше?»

«Смотри на него. Он принял этот цвет. Будто сам заслужил. Словно он не просто проходимец, обманувший её милостью»

Сергей провёл пальцем по мягкой ткани. Он знал, что сестры — это нервная система Храма, хранители его традиций и чистоты. Их преданность Великой Матери была абсолютна, и любое отступление от установленного порядка вызывало у них не просто непонимание, а глубоко укоренившееся отвращение. Но сейчас, видя эту волну чистой, неприкрытой ненависти, направленную на него, он почувствовал не страх, а странное, почти хищное удовлетворение. Они смотрели на него как на ошибку, как на нечто, что должно быть исправлено. Но Великая Мать, по чьей воле он носил эту желтую одежду, видела в нем не ошибку, а инструмент. И это различие было куда более важным, чем любое их недовольство.

Сергей не стал переодеваться при них. Он просто кивнул, отпуская сестер. «Рано или поздно этот выскочка оступится, — думали они, уходя, — и тогда мы забьем его до смерти. И будем пытать! Пытать! Пытать!»

Когда тяжелая дверь бесшумно закрылась за их спинами, Звягинцев позволил себе расслабиться. Желтая туника, брошенная на кресло, казалась ярким, нелепым пятном в полумраке. «Желтая кофта», — пронеслось в голове. Великая Мать не просто даровала ему должность, она публично заклеймила его, выделила, сделала мишенью. Это был одновременно и знак благоволения, и изощренная пытка, направленная на то, чтобы максимально усложнить его сосуществование с остальным Храмом.