Звягинцев, прикрыв глаза, глубоко вздохнул, стараясь максимально сосредоточиться. Он почувствовал это сразу — тончайшую, почти невидимую нить, протянувшуюся между его разумом и крохотными созданиями. Мир предстал перед ним в новой, искаженной перспективе: он наполнился запахами прелой листвы под снегом, шорохами замёрзших веток, тенями, увеличенными до гигантских размеров, и пронизывающего холода, который теперь Сергей ощущал не своей кожей, а каждой шерстинкой их тел. Он чувствовал, как их крохотные лапки проваливаются в рыхлый снег, как острые коготки цепляются за мёрзлые сучки, как их крошечные сердечки бешено колотились, нагнетая тепло в угасающие организмы.

«Налево, — мысленно скомандовал он, — в чащу, ищите укрытие». Крысы, словно управляемые невидимыми нитями, послушно свернули. Каждый взмах их крохотных лапок казался героическим усилием, борьбой с неумолимой белой стихией. Они двигались медленно, тяжело, прокладывая свои короткие туннели в снежных наносах, их маленький мир сузился до предела выживания. Сергей ощущал их усиливающийся холод, нарастающее отчаяние, но заставлял их идти дальше, повторяя: «Цель. Укрытие. Тепло».

В какой-то момент, сквозь их притупленные чувства, промелькнуло что-то странное — легкое искажение воздуха, почти незаметное для человеческого глаза, но явственно ощутимое для их тонкого нюха и обостренных инстинктов. Это и было магическое заклятие, скрывающее хижину. Крысы преодолели невидимую преграду, и перед ними возникла темная брешь в стене — то ли щель под покосившейся дверью, то ли дыра в фундаменте.

Они проскользнули внутрь. Мир через их глаза стал ещё темнее, но запахи усилились: сырость, пыль, лёгкий аромат древесного дыма, давно выветрившийся, но всё ещё ощутимый. Сергей чувствовал, как они обследуют небольшое помещение. Вот грызуны забрались на шаткий, покрытый паутиной стол — шершавая поверхность, крошки чего-то сухого. Затем исследовали пустые, покосившиеся полки, где, возможно, когда-то хранились скудные припасы. Он «видел» и «чувствовал» каменный очаг, давно остывший, забитый пеплом и обрывками мха, и дырявую соломенную лежанку, где никто не спал, кажется, уже много лет. Хижина была покинута, заброшена, но не разрушена, ждала своего часа, скрытая от мира.

«Никого. Пусто», — мысленно зафиксировал Сергей, информация четко отпечаталась в его мозгу. «Возвращайтесь», — приказал он.

Но обратный путь оказался для них непосильным. Холод, который постоянно преследовал их, теперь превратился в безжалостного хищника, сжимающего их маленькие тела в ледяных объятиях. Каждый шаг давался им с немыслимым трудом. Сергей чувствовал, как их движения становятся всё медленнее, всё неувереннее. Мир через их восприятие начал размываться, краски меркли, звуки угасали. Он ощущал их последний, отчаянный толчок, слабую дрожь, а затем…

Внезапно связь оборвалась. Не было крика, не было боли — лишь пустота. Как будто кто-то резко выдернул шнур из розетки, и мир, только что полный ощущений, погрузился в безмолвную тьму. В груди Сергея что-то сжалось, острое и холодное, как та стужа, что забрала их. Он резко распахнул глаза, ощущая на языке привкус мороза и горечи потери.

Молчание сестёр было тяжёлым, ожидающим.

— Ну? — выдавила одна из них, и в её голосе уже не было ехидства, лишь холодная деловитость.

Сергей поднял на них взгляд, его глаза были пустыми.

— Задача выполнена. Хижина найдена. Небольшая, ветхая, но уцелевшая. И совершенно пустая. Признаков жизни нет. — Он сделал паузу, проглотив ком в горле. — Но крысы… они не выдержали. Замёрзли.

Лица сестёр оставались непроницаемыми, словно высеченными из льда, но в глубине их глаз промелькнуло нечто, похожее на мимолётное признание эффективности.

— Адекватный результат, — произнесла та, что правила лошадьми, её голос был лишен эмоций. — Животные — расходный материал. Главное, что метод работает.

Сани развернулись, и их скрипучий ход снова нарушил лесное безмолвие. Обратный путь к Храму казался бесконечным. Сергей сидел между двумя молчаливыми стражницами, сжимавшими кинжалы на поясах, и чувствовал, как холод проникает в каждую клеточку его тела, теперь уже его собственного. Но физическая стужа была ничто по сравнению с тем ледяным оцепенением, что сковало его душу.

«Животные — расходный материал». Слова сестры эхом отдавались в голове, стучали по вискам, как удары молота. Разве он не знал этого? Конечно, знал. В его мире, мире науки, белые мыши и крысы были лишь цифрами в статистике, объектами экспериментов, принесенными в жертву ради знаний. Никто не оплакивал их. И всё же…

Это было другое. Ощущать их страх, их борьбу, их последний, отчаянный писк через телепатическую связь — это было сродни тому, как если бы он сам умирал от холода. Он буквально прожил их смерть, и это оставляло глубокий, гнетущий след. Внутренний голос, его собственное, научное «я», пытался оправдать: «Это были всего лишь крысы. Ты добился результата. Цель оправдывает средства». Но другой, более человечный, неожиданно проснувшийся в нем голос шептал: «Ты отправил их на верную смерть. Ты использовал их до последнего вздоха, а потом просто отбросил, как ненужный инструмент».

Сергей посмотрел на свои руки, которые ещё недавно сжимали клетку. Сейчас они казались чужими, сильными, но способными на такую бесчувственность. Он, Сергей Звягинцев, ученый, попавший в другой мир, столкнулся с дилеммой, которую никогда не ожидал. Стоит ли выживание того чтобы превратиться в злодея, который бездумно жертвует другими, пусть и маленькими, живыми существами? Храм, его правила, Великая Мать, держащая его на крючке страха за Камиллу — всё это неумолимо толкало его на этот путь.

Он вспомнил взгляд Камиллы, её похотливую улыбку. Вспомнил её жизнь, находящуюся под постоянной угрозой смертной казни. И тут же понял, что крысы — лишь начало. Если он хочет выжить, если хочет спасти хоть кого-то, кто стал для него важен, ему придется стать холоднее, расчетливее, чем когда-либо. Возможно, ему придётся заглушить эти просыпающиеся эмоции, эти метания совести.

«Животные — расходный материал, — повторил он про себя, но теперь уже с большей убеждённостью, словно примеряя эту жестокую истину на себя. — А люди… некоторые люди, возможно, тоже. Если это единственный путь к свободе, возможно даже к возвращению домой…» Его взгляд устремился на бескрайние, заснеженные просторы, и в нём застыло нечто новое: холодная решимость, готовая принять любую цену. Стоимость жизни, своей и чужой, в этом мире оказалась совсем иной, чем он привык. И ему предстояло это усвоить.

Голос Великой Матери, низкий и обволакивающий, словно бархат, скрывающий сталь, разрезал густую тишину Зала Аудиенций. Её взгляд, казалось, проникал в саму суть вещей, а сейчас он был прикован к Сергею, докладывающему свой отчет. В воздухе висела тяжесть ожидания, словно преддверие неминуемого вердикта.

— В целом, конечно, результат можно считать положительным, — наконец произнесла она, едва заметно кивнув, и от этого жеста даже тени на стенах дрогнули. — Но остался ряд проблем, которые тебе предстоит решить. Во-первых, наши животные, хоть и являются расходным материалом, но весьма и весьма дорогим. Мы же не можем просто так поймать крысу в подвале и начать её эксплуатировать. Их нужно воспитать, обучить. Это огромный труд, отнимающий бесценное время и поглощающий несметные ресурсы.

Сергей, стоявший перед ней в почтительном молчании, кивнул в ответ, внутренне ощущая странное, почти запретное облегчение. Он радовался, что в отличие от тех сестер, что сопровождали его, для Великой матери все-таки ценны жизни живых существ, хотя и с позиции чисто прагматизма.

— Согласен, госпожа, — уверенно ответил он, осмеливаясь поднять взгляд. — И я уже придумал решение. Нужно… просто сделать им одежду.

Повисла пауза, настолько плотная, что можно было физически ощутить её.

— Одежду для крыс? — Её брови, до этого идеально вычерченные, взметнулись вверх, словно две вопросительные дуги, выражая искреннее, неподдельное изумление.