Голос Великой Матери, тяжелый и рокочущий, словно отголосок древнего пророчества, от которого стынет кровь, отразился от влажных, покрытых плесенью стен и растворился в затхлых углах зала. Взгляд её, острый, как лезвие, и пронизывающий, словно пытающийся вырвать изнутри самую суть, вновь зацепился за лицо Сергея. Это был взгляд хищницы, что держит добычу на коротком поводке, не давая ей ни малейшей возможности даже моргнуть, не говоря уже о попытке бегства.

— Но хватит предисловий, — проговорила она, проведя тонким, обтянутым кожей пальцем по пыльной поверхности массивного деревянного трона. Словно легкое прикосновение ветра, на древнем дереве остался едва заметный, но отчетливый отпечаток. — Отныне ты официально назначаешься руководителем отдела исследований и разработок. Не благодари. Твоя новая должность не предполагает благодарности. А вот ответственность… — здесь она многозначительно понизила голос, — ответственность теперь на тебе. И наказание в случае провала, естественно, тоже.

Сергей стоял, внутренне содрогаясь от этого головокружительного, пугающего контраста в настроении Великой Матери. Всего несколько дней назад она считала его ничтожным еретиком, достойным лишь кнута и забвения, и собственноручно приказала избить до полусмерти. А теперь… теперь она даровала ему высокое положение в самом сердце Храма, оказывая доверие, которого, насколько он мог судить, она никогда не удостаивала никого, кроме, возможно, самой себя.

— Дрессировкой наших… крыс, — она произнесла это слово с едва уловимым презрением, — теперь будет заниматься Миранда. Твоя задача — обучить ее всему, чему ты научился. А сам ты займешься… стратегическим планированием. И помни, Звягинцев, каждое твое движение будет под пристальным надзором.

Сергей покинул зал Великой Матери, чувствуя, как ноги отказываются подчиняться, словно каждая клеточка его тела кричала от напряжения. Влажный холод стен, казалось, проник сквозь одежду, пробирая до костей, и запах плесени, еще недавно вызывавший лишь отвращение, теперь казался запахом самой неопределенности — пугающим, но неизбежным. Его мозг лихорадочно перебирал обрывки фраз: «стратегическое планирование», «под пристальным надзором», «на растерзание». Каждое слово было как удар молота, напоминающий о хрупкости его нового положения и о пропасти, которая могла поглотить его в любой момент, стоило лишь оступиться.

Звягинцев вернулся в лабораторию — сырое, пропахшее опилками и едким мускусом помещение, ставшее его единственным убежищем. Но тишина длилась недолго. Вскоре тяжелая дверь неохотно скрипнула, и в зал вошла Миранда. Её сопровождал конвой из трех сестёр, чьи серые рясы беззвучно скользили по осклизлым плитам пола.

Едва Миранда переступила порог, воздух в лаборатории словно наэлектризовался, отяжелев от незримой ментальной волны, исходящей от неё. Подопытные крысы в клетках встрепенулись одновременно, будто по команде. Животные заметались, вжимаясь в прутья и издавая тонкий, полный первобытного ужаса писк.

— Они тебя боятся, — не оборачиваясь, обронил Сергей. Он кожей чувствовал это ледяное давление, пульсирующее в такт шагам гостьи.

— Я не виновата, что их крошечные мозги плавятся от моего присутствия, — Миранда брезгливо поморщилась, остановившись в паре шагов от ближайшего стеллажа. Она окинула клетки взглядом, полным искреннего отвращения. — Терпеть не могу этих грызунов. Я привыкла работать с птицами — в них есть хотя бы подобие изящества. Но раз Великая Мать считает, что я должна возиться в этой грязи…

Она не закончила фразу, но по тому, как хищно сузились её зрачки, попаданец понял: учить её будет непросто. И небезопасно.

— Эти зверьки — совершенный инструмент, — негромко произнес Сергей, и в его голосе прозвучала фанатичная уверенность. — Пока твои хваленые птицы кружат в небе, превращаясь в мишени для любого зоркого лучника, мои подопечные просачиваются сквозь трещины в фундаменте. Они — живые тени, проникающие в самые потаенные вены городов, вплоть до королевских опочивален. Твои соколы не пролетят сквозь замочную скважину, Миранда. А крысы — смогут.

Он сделал шаг ближе, игнорируя исходящий от неё холод.

— Позже мы займемся и небом, но сейчас… сейчас я прошу тебя сменить брезгливость на почтение. В этих клетках — не паразиты. В них наше выживание. Наше будущее. Единственный шанс Храма не стать пылью.

Миранда ответила не сразу. Она смотрела на Звягинцева с ледяным, почти хирургическим спокойствием, однако воздух вокруг неё словно вибрировал. Сергей чувствовал эту невидимую волну сдерживаемого гнева каждой порой кожи — так ощущается приближение грозы перед первым ударом молнии.

— Хорошо, — наконец процедила она, и в её голосе послышался хруст ломающегося льда. — Я постараюсь обуздать свое отвращение. Давай, наставник… покажи мне, как управлять этим отребьем.

За её спиной, словно три безмолвных изваяния, застыли сестры. Они не шевелились, не переглядывались и, казалось, даже не дышали. Их пустые, лишенные эмоций взгляды, устремленные в пустоту, создавали давящее ощущение того, что за этим разговором наблюдает сама Великая Мать — незримая, но всё чувствующая.

— Для начала… проникни в их разум. Точно так же, как ты делаешь со своими хвалеными птицами, — голос Сергея звучал низко, почти гипнотически. Он наблюдал за Мирандой, ожидая её реакции. — Но не пытайся взять над ними контроль. Просто наблюдай. Смотри, о чём они думают. Концентрируйся не на их внешнем проявлении — на той отвратительной шерсти, цепких лапах и пронзительных глазках, что вызывают у тебя брезгливость, — а на их внутреннем мире. Исследуй его. Погрузись в каждого грызуна, словно в отдельный, живой лабиринт.

Миранда медленно кивнула, её взгляд расфокусировался, устремившись в пустоту. Лицо её напряглось, уголки губ дрогнули, а тело замерло, словно статуя, погруженная в глубокий, ментальный транс. В этот момент крысы в клетках, до того жавшиеся по углам, начали метаться ещё отчаяннее. Их тонкий писк перерос в панический скрежет, и они, словно по невидимому сигналу, прижались к противоположным стенкам своих тюрем, пытаясь буквально слиться с металлом, лишь бы уйти от пронизывающего воздействия.

— Я… я чувствую, — прошептала Миранда, голос её был приглушённым, словно доносился издалека. — Чувствую их животный, липкий страх. Они… они видят перед собой не женщину. Они видят чудовище. Нечто огромное, безжалостное, обладающее необъятной, мистической силой, от которой их крошечные сердца готовы лопнуть. И они чувствуют… мою ненависть к ним. Она обжигает их, словно кислота.

— Отлично, — кивнул Сергей, в его глазах блеснул хищный огонек. — Теперь иди глубже. Не просто страх. Исследуй их воспоминания. В них ключ.

Миранда продолжала стоять, неподвижная, словно изваяние, высеченное из камня. Лишь иногда её губы бесшумно шевелились, выпуская приглушенные, отрывистые комментарии, которые, казалось, приходили из глубины чужого, звериного сознания.

— Грязный пол… Влажные, тёмные лабиринты… — её голос становился всё более монотонным, теряя присущую ей резкость. — Двуногий Бог… Он даёт еду, если они правильно выполнят задание. Или бьёт палкой, если ослушаются. Колючий, ледяной снег… Белые, безмолвные горы, уходящие в бесконечность.

Её брови свело судорогой, когда она перешла к новому образу.

— Нечто… в меховой оболочке. Колючее, раздражающее, это ощущение буквально сводит с ума! Его хочется содрать, разорвать в клочья, но они понимают… — Миранда выдохнула, словно делясь с Сергеем чужим, животным осознанием. — Они понимают, что эта неудобная искусственная шкура защищает их от пронизывающего зимнего холода, от безжалостного ветра, от острых зубов хищников. Без неё они погибнут.

— Довольно воспоминаний, — голос Сергея стал жёстче, вырывая её из созерцания снежных вершин. — Память — это лишь архив. Мне нужно, чтобы ты почувствовала их волю. Ту крошечную, неукротимую искру, которая заставляет их грызть металл, когда нет надежды на спасение.