Сергей обвел рукой пространство, словно указывая на невидимые нити, связывающие всё живое.

— Вы считаете их просто вредителями, но они — идеальные ученики природы. Если мы создадим для них зримую, осязаемую вершину — те самые «деликатесы» и «комфорт», о которых вы говорили с таким пренебрежением, — мы превратим инстинкт в инструмент. Как только крыса увидит, что её сородич, выполнивший задание, живет в тепле и сытости, в ней проснется древнейший зов. Она не просто захочет того же — она будет рвать жилы, чтобы доказать, что она тоже достойна стать элитой.

Он сделал паузу, позволяя тишине усилить вес его слов. В воздухе, казалось, зависло само дыхание судьбы.

— Они ведут себя как люди, потому что у нас с ними один фундамент. Жажда превосходства — вот единственный двигатель прогресса, который никогда не дает осечек. Дайте им возможность стать «лучшими», и вы получите армию, преданность которой будет абсолютной, ибо она будет держаться на самой мощной силе во Вселенной — на воле к жизни.

Великая Мать молчала, её лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине её глаз Сергей заметил странный, лихорадочный блеск. Гнев никуда не исчез, но к нему примешалось нечто новое — тяжелое, свинцовое раздумье.

— Ты предлагаешь нам… — она запнулась, подбирая слово, которое едва ли когда-либо произносила в таком контексте, — культивировать их пороки?

— Я предлагаю использовать их природу, чтобы они служили нашим целям, — жестко отрезал Сергей. — И если для этого нужно сделать из крысы аристократа, мы сделаем это. Потому что на кону стоит нечто большее, чем просто чистота наших принципов.

Лицо Великой Матери исказила яростная гримаса, превратив её благородные черты в жуткую маску. В глазах вспыхнул огонь фанатичной нетерпимости — его слова, столь логичные и холодные, стали для неё последней каплей.

— Стража! — её крик, подобный удару бича, эхом разнесся под сводами.

Тяжелые створки распахнулись, и в зал стремительно вошли две сестры. Их оранжевые плащи полыхнули в полумраке, словно языки грязного пламени.

— Плетей ему! — прошипела Великая Мать, и её палец, указывающий на Звягинцева, дрожал от едва сдерживаемого бешенства. — Выбить из него эту ересь!

Сергея грубо рывком поволокли прочь. Пальцы конвоирш впились в предплечья железной хваткой. Его тащили волоком; подошвы сапог бессильно скребли по холодному камню храмовых коридоров, а мимо мелькали бесконечные анфилады и безмолвные лики статуй. Внутри Сергея закипела неконтролируемая вспышка протеста. Гнев, копившийся всё это время, требовал выхода.

Когда одна из сестер, раздраженная его сопротивлением, с силой всадила тяжелый носок сапога ему в бок, сознание Сергея вспыхнуло красным. В инстинктивном порыве, не отдавая себе отчета в последствиях, он выплеснул всё свое напряжение наружу.

Это была не просто мысль — это была сокрушительная волна ментальной энергии, сырой и яростной. Сестра, только что ударившая его, вдруг осеклась, выпустила его плечо и сдавленно вскрикнула. Она рухнула на колени, обхватив голову руками, словно в её череп вогнали раскаленный штырь. Вторая стражница замерла, её глаза расширились от суеверного ужаса, в них отразилось непонимание того, как этот безоружный человек смог ударить, не касаясь.

Но расплата за ментальный выброс пришла мгновенно.

Резкая, ослепляющая боль пронзила голову Сергея, пройдя от самого темени до подбородка, будто мозг раскололи топором. Зрение затянуло белесой пеленой, мир вокруг накренился и рухнул в бездонную черноту.

Очнулся он от ритмичных ударов. Темнота перед глазами сменилась мутными вспышками боли. Он лежал на холодном полу, а сестры с каким-то методичным, почти экстатическим наслаждением избивали его. Тяжелые сапоги раз за разом обрушивались на ребра, бедра, живот. Один удар пришелся в лицо, во рту тут же разлился металлический привкус крови, а голова мотнулась, ударившись о камень. Мир сузился до звука глухих ударов и собственного хриплого дыхания, тонущего в равнодушии храмовых стен.

Избиение прекратилось так же внезапно, как и началось. Сестры, очевидно, получили сигнал или просто удовлетворили первичный гнев. Одна из них, та, что ранее вскрикнула от ментального удара, теперь смотрела на Сергея с нескрываемой, торжествующей ненавистью.

— Хватит. Мать сказала: плетей. Значит, тащим его в пыточную.

Она схватила Сергея за волосы, грубо дернув голову вверх. Перед глазами всё плыло, но он успел заметить, что его рот полон крови, а дыхание стало поверхностным и рваным.

— Вниз, еретик. Посмотрим, как твой «прогресс» будет работать под кнутом.

Его снова поволокли, но теперь более целенаправленно. Боль была всепоглощающей, каждый рывок отзывался острой вспышкой в сломанных, как он подозревал, ребрах. Они миновали еще несколько анфилад, и воздух вокруг стал меняться: он стал тяжелым, затхлым, с металлическим привкусом и едва уловимым запахом пота.

Наконец, они остановились перед низким, окованным железом проемом. Дверь со скрипом распахнулась, открывая взгляду небольшую, сырую камеру. Стены были из черного, неотесанного камня, а в центре стоял массивный деревянный крест с кольцами и ремнями. Это была Плетельная.

Сергея швырнули на пол, и он, не в силах контролировать тело, тяжело ударился плечом.

— Привяжите его. И не нежничайте.

Сестры действовали быстро и профессионально. Вскоре Сергей был растянут на кресте, запястья и лодыжки стянуты толстыми кожаными ремнями. Положение было унизительным и крайне неудобным: его тело было выгнуто, натягивая мышцы, а боль от ушибов усиливалась.

Одна из Стражниц, та, что была выше и выглядела старше, подошла к стене и сняла с крюка предмет, который заставил внутренности Сергея сжаться. Это был кнут — не изящный бич, а тяжелая, многохвостая плеть, сплетенный из жесткой, промасленной кожи, концы которой были утяжелены металлическими шариками.

— Великая Мать милосердна, Звягинцев, — проговорила она низким, безэмоциональным голосом. — Она могла бы сразу казнить тебя. Но она дала тебе шанс очиститься от ереси. Каждая плеть — это урок.

Она подняла плеть, и воздух в камере словно сгустился.

Первый удар пришелся по пояснице. Это был не просто удар, а разрыв. Звук был сухим и громким, как хлопок паруса на ветру. Сергей не смог сдержать хриплого, животного крика, который вырвался из его горла. Боль была невыносимой, она мгновенно обожгла кожу, проникла в мышцы и кости.

Он попытался напрячься, но ремни держали крепко.

Второй удар лег чуть ниже, по ягодице. На этот раз крика не было, только судорожный выдох. Тело дернулось, и он почувствовал, как по спине потекла теплая влага — кровь.

— Твоя воля к жизни, Сергей, — прошипела Стражница, делая паузу, чтобы насладиться его мучениями. — Она не спасет тебя от боли.

Третий, четвертый, пятый… Удары следовали один за другим с методичной, ужасающей точностью. Каждый раз, когда плеть свистела в воздухе, Сергей инстинктивно сжимался, но это было бесполезно. Он потерял счет ударам. Боль превратилась в сплошной, пульсирующий огонь, который поглощал его сознание.

Его разум, привыкший к холодной логике и контролю, начал распадаться. Он слышал только свист плети, глухие удары и собственный, теперь уже сиплый, стон. Он чувствовал, как кожа рвется, как мышцы превращаются в месиво.

В какой-то момент, когда боль достигла своего апогея, он попытался использовать свой дар снова, но голова отозвалась лишь тупой, ноющей болью, словно его ментальные резервы были полностью исчерпаны предыдущим выбросом. Он был совершенно, абсолютно беспомощен.

Последнее, что Сергей осознал, прежде чем темнота снова начала подступать, был металлический запах собственной крови, смешанный с запахом сырого камня.

Избиение закончилось, но пытка продолжалась. Сестры удалились, оставив Звягинцева висеть на кресте. Он был не просто привязан — он был распят на этом холодном, деревянном символе храмовой власти. Тело больше не принадлежало ему; оно превратилось в сплошной, пульсирующий комок тупой, ноющей боли. Каждая клеточка кричала, но голос застрял в горле. На этот раз всё было куда серьезнее, чем то показательное наказание, которому его подвергли за первые крамольные мысли. Это была попытка сломать его волю.