— Достаточно пустых слов, — сухо прервал его капитан. — Посмотрим сначала товар.

Мне показалось, и я до сих пор не знаю, были ли мое впечатление верно, что гвардейский офицер, узнав, что мы готовы в случае чего защищаться, не выказывал более такого усердия, как накануне, заставляя нас идти на базар, где господина Лиара ожидал его товар. Как бы то ни было, после непродолжительного колебания он направился к полуразрушенной соломенной хижине, которая находилась в дальнем углу загона, с трудом открыл что-то вроде ставней, державшихся до этого запертыми с помощью тонких жердей; это был единственный вход в это жалкое, изолированное от всего мира жилище. Офицер повернулся к нам и пригласил нас проследовать за ним внутрь хижины.

Перешагнув через порог убогого жилища, мы на какое-то время остановились, не в силах различить окружавшие нас предметы; наконец наши глаза немного привыкли к густому мраку, царившему в этой мерзкой клоаке, и мы обнаружили, что находимся в окружении дюжины красивых африканок, самой младшей из которых можно было дать тринадцать лет, а самой старшей — восемнадцать. Все эти рабыни кормили грудью или качали на руках детей, которые при виде нас принялись кричать, как сущие дьяволята.

Ничто не могло быть печальнее того зрелища, которое предстало перед нашими глазами: весь пол был покрыт рваным тряпьем и старыми подстилками из тростника, на которых сидели на корточках или лежали юные африканки, вся одежда несчастных женщин состояла из нищенских лохмотьев, с трудом прикрывавших, как образно выражаются испанцы, их стыд.

Что касается хозяйской утвари, то она была более, чем скромной; на полу мы различили в полумраке большой котел, несколько блюд, кокосовые чашки и дюжину бутылочных тыкв.

Стена в глубине хижины была полностью прикрыта большим соломенным ковром.

Наш приход и присутствие гвардейского офицера произвели, как мне показалось, тяжкое впечатление на юных африканок: они немедленно поднялись с пола, неуклюже приветствовали его и выстроились перед ним прямые, неподвижные, с опущенными глазами.

Что до господина Лиара, то он, преследуемый навязчивой идеей заключить выгодную сделку, сосредоточил свое внимание только на рабынях; он их рассматривал одну за другой со всех сторон, как конский барышник рассматривает лошадей.

— Признаю, что эти женщины достаточно здоровы, — проговорил он наконец, обращаясь к офицеру, стоявшему, сжав губы и с безразличным рассеянным взглядом, и, казалось, делавшему вид, что его мало интересует сделка, которую он собирался заключить с моим капитаном. — Они достаточно здоровы, но что, как вы думаете, я буду делать всего лишь с двенадцатью особями? Кроме того, заметьте, что, погрузив их на корабль сейчас, то есть когда мне еще надо пополнить свой груз, риск подвергнуть их жизни опасности во время длительной перевозки больше, чем если бы я сразу взял курс на Бурбон. Тем не менее, если вы уступите мне рабынь по низкой цене, то, возможно, я соглашусь избавить вас от них.

При этом предложении, высказанном капитаном Лиаром на языке, а точнее, на местном наречии, смешанном с итальянским, португальским, арабским языками и понятным всему населению побережий Индийских островов, я заметил, что африканки, вовсе не напуганные мыслью о новом рабстве, которое их ожидает, устремили на господина Лиара свои взгляды, в которых ясно читалась радость и надежда, пробудившаяся в них от его предложения.

— Эти женщины не продаются, господин капитан, — холодно ответил гвардейский офицер.

— Ба! Так как я вижу, что все эти женщины имеют детей, то, вероятно, вы заставили меня придти сюда, чтобы предложить мне их мужей?

— Их мужей! — повторил со смехом португалец. — Я их продал не так давно последнему работорговцу, который посетил Оиву.

— Но тогда, зачем вы оторвали меня от дел и заставили придти сюда? — вскричал капитан, начинавший терять терпение, тем более, что он уже не раз, как я говорил, становился жертвой мистификаций посредников.

— Чтобы вы посмотрели, не смогут ли некоторые дети этих африканок подойти вам. Среди них найдутся трое или четверо, которые уже достаточно взрослые, чтобы погрузить их на корабль.

— Не стоило отвлекать меня от дел ради такой малости! Но так как я все равно уже здесь, то давайте посмотрим этих крошек.

Пока господин Лиар занимался изучением нового „товара“, я оглядывал жалкое помещение, и вдруг мне послышались тихие голоса, раздававшиеся из-за соломенного ковра, скрывавшего, читатель должен это помнить, стену в глубине хижины.

Слабо веря в лояльность офицера гвардии и ожидая возможное предательство с его стороны, я тихонько приподнял край плетеного ковра, откуда доносились приглушенные голоса. Моим глазам предстали пять или шесть португальцев, одетых в лохмотья и вооруженных ножами, которые сидели на корточках на полу и, устремив взгляды в нашем направлении, тихо беседовали между собой. Это открытие, понятно, еще больше усилило мои подозрения.

Я сделал несколько шагов в сторону офицера.

— Сеньор, — обратился я к нему, засунув руку в карман моих широких брюк и делая вид, что нащупываю оружие, — не будете ли вы столь любезны отослать этих крикунов, которые находятся в соседнем помещении и болтовня которых странно действует мне на нервы?

Португалец, заметив мой жест, побледнел.

— С большим удовольствием, сеньор, — ответил он мне, сопровождая свои слова улыбкой, которую он тщетно пытался выдавить из себя, — эти люди являются моими солдатами, которые… ожидают меня.

— Не могут ли они подождать вас с таким же успехом на улице, а не здесь?

— Конечно, я сейчас же их выпровожу.

Офицер, приподняв ковер, скрывавший вход в другую не менее жалкую комнату, приказал португальским оборванцам немедленно выйти из хижины; они повиновались с ухмылками на лицах.

— Итак, капитан, — обратился я к господину Лиару, который прекрасно понял смысл происшедшей маленькой сцены, — вы закончили ваши покупки?

— Нет, черт побери, — в сердцах ответил мне он, — и я отказываюсь от этой сделки. За каким дьяволом нужны мне на борту два или три мальчугана?! И потом, посмотрите на минуту на этих детей, которых мне хотят продать. Их волосы почти шелковистые, носы — почти орлиные, а кожа имеет цвет меди. Нельзя с уверенностью сказать, что это негры. Никто не захочет купить их у меня.

— Действительно, капитан, эти несчастные крошки больше напоминают португальцев. Но что особенно интересно… не находите ли вы, капитан, что они похожи! И при том очень, очень похожи…

— На гвардейского офицера! — вскричал, прерывая меня, господин Лиар.

— Абсолютно точно, капитан. Но тогда… о нет, это было бы слишком ужасно!

— Что вы хотите этим сказать, Гарнерей?

— Я хочу сказать, что страшное подозрение пришло мне в голову! Все эти африканки, юные и прекрасные, которые имеют на руках всех этих детей, причем, детей португальского типа! Смежные помещения, мужья, которых продали последнему работорговцу, заехавшему в Оиву! Вы понимаете меня, капитан?

— Что именно? А! Я понял… Точно, Гарнерей, вы правильно угадали! Плодовитость этих несчастных африканок приносит доход презренному офицеру! Дети, которых он собирался продать мне, это его собственные дети! Но, надо отдать должное этому мерзавцу, он придумал выгодное дело: каждый год оно должно приносить ему неплохую прибыль.

— Давайте побыстрей уйдем отсюда, капитан, прошу вас. От вида этих несчастных женщин мне становится не по себе!

Офицер все то время, в течение которого я говорил с капитаном по-французски, чувствовал себя не в своей тарелке, так как наблюдал из угла за выражениями наших лиц. Он не мог скрыть улыбку удовлетворения, вызванную нашим объявлением об уходе.

Африканки, увидев, что мы удаляемся, не заключив никакой торговой сделки, подняли к небу влажные глаза в знак благодарности и прижали с любовью к груди своих бедных малюток.

— Сеньор, — обратился я к офицеру, приподнимая соломенный ковер в глубине хижины, — не могли бы мы выйти на улицу здесь?