Двести турецких галер и 60 кораблей пиратов маневрировали под начальством Пиали-Паши, вокруг него толпились отборные предводители мусульман, в числе которых должно назвать Мухаммед-Бея, санджака (губернатора) триполийского и сына страшного морского разбойника Сала-Реиса, Гассана-Пашу, сына Хеир-Эддина, Хар-эль-Хаджи-Али, пирата алжирского и Алуч-Али, прозванного Килиджи или Мечом по причине своего мужества, – он, который считался величайшим моряком, какого видел свет после Хеир-Эддина Барберуссы.
Христианским флотом командовал дон Хуан Австрийский. Генералы беспокоились о результатах опасного дела, в которое пускались. Папский легат старался внушить им слепую уверенность и обещал именем Бога блистательную победу. Оттоманы презирали противников. Два флота искали друг друга, – не для того, чтобы уничтожить один или другой, но чтобы поочередно гоняться за врагом, и никто не ожидал встретить серьезное сопротивление. Они пришли на вид друг друга в воскресенье 7 октября 1571 года при входе в Лепантский залив, на пространстве между Кефалонскими островами и твердой землей. Турки приветствовали противников своих радостными криками, украсили корабли свои флагами и стреляли из пушек в знак того, как пламенно они желают померяться с христианами. С обеих сторон начальники отдали поспешно приказания строиться в боевую линию. Дон Хуан Австрийский стал в центре с галерами папскими, савойскими, венецианскими и генуэзскими. Барбариго начальствовал левым крылом, упиравшимся в твердую землю, а Андреа Дориа развернул правое крыло к морю.
Али-Паша, подражая маневрам христианского флота, стал в центре, окруженный Гассаном-Пашою, Мухаммед-Беем и Сироккою, с кораблями Алжира, Триполи и Александрии, Алуч-Али командовал левым крылом против Дориа.
Дон Хуан Австрийский дал знак к битве, водрузив на своей галере штандарт святой лиги, благословенный и данный папою. Пушечный выстрел с обеих сторон, сделанный в одно время, начал битву, которая вскоре сделалась общей. Гром артиллерии, треск ружейной пальбы, крики сражающихся и густой дым, омрачавший день, внезапно посеяли в эту страшную борьбу кровавое смущение. Со стороны христиан Барбариго имел первые успехи, потопив галеру Сирокко, санджака александрийского. Эта потеря привела в ужас правое крыло турков. Дон Хуан Австрийский в то же время сцепился с адмиральским кораблем, который поражал страшным огнем. Али-Паша был разорван ядром надвое. Испанцы тотчас бросились на абордаж, убили моряков и янычар и заменили императорский флаг Селима штандартом священной лиги. Однако же выигрыш сражения был еще далек; вследствие фальшивого маневра крыло под начальством Дориа потерпело: против него были корабли Алуч-Али. Десять галер Мальтийского ордена были окружены и взяты, и пираты, на минуту победоносные на этом пункте, готовы были разорвать линию христиан, – но дон Хуан приспел на выручку. Алуч-Али, мало заботясь о продолжении битвы, шансы которой становились во вред мусульманскому флоту, прошел, стреляя из всех пушек, через ослабленное препятствие, противопоставляемое ему Дориа, и выбрался в открытое море, благодаря легким бригантинам, не покидая своей добычи, которую отвез в Константинополь. После измены союзника, на которого надеялись всего более, турки совершенно потеряли мужество: ужасное бегство и страшная резня довершили их бедствия. Флот их доставил 300 пушек христианам, которые убили в этот день более 30 000 человек.
Султан Селим пришел в ужас при вести об этом поражении, а между тем принял Алуч-Али-Килиджи как спасителя обломков своего флота и пожаловал ему звание великого адмирала на место убитого Али-Паши.
«Победа лепантская, – говорит французский историк де-Ту, – самая значительная, какую когда-либо одержали над турками и из которой христиане извлекли наименьшую пользу. Соперничество союзников и противоположность интересов каждого государства лишили всех плодов ее. Алуч-Али-Килиджи, вышедший, подобно Хеир-Эддину, из рядов простых морских разбойников и достигший подобно ему до высшего звания в турецком флоте, на следующую весну снова явился в Архипелаге со 160 кораблями и, с ловкостью пользуясь расторжением священной лиги, сумел выказать себя еще столь страшным, что 15 марта 1573 года Венецианская республика, не в силах будучи сопротивляться ему, заключила с ним мирный договор, уничтоживший память об утратах Лепантской битвы.
Прежде возвращения в Испанию дон Хуан Австрийский поплыл к Тунису, высадил 25 000 человек и выгнал турецкий гарнизон, но едва это известие достигло Константинополя, Алуч-Али-Килиджи поспешил вознаградить эту неудачу. Тридцатишестидневной осады было достаточно для отнятия у испанцев завоевания Карла V. Но это было последним проблеском оттоманского могущества. Лепантская битва нанесла ему гибельный удар, от которого оно никогда уже не оправилось. Начиная с этого времени, обширные подвиги мусульманских пиратов исчезают на Средиземном море. Алжир и Тунис объявили себя независимыми государствами и признавали за Константинополем уже только воображаемое господство.
Торжественное посольство представило в 1627 году султану Амурату IV, что, благодаря жадности и скупости пашей, сокровищница не в силах более поддерживать гавань и укрепления, что милиция, не получающая следующего ей жалованья, или принужденная бесконечно долго ждать его, ослабевает со дня на день, что, без сомнения, мавры и арабы при первой поддержке какой-нибудь христианской нации рано или поздно изгонят турков и отнимут у Турции одно из лучших заморских владений ее. Вследствие того милиция просила дозволения избирать себе впредь начальников из среды своей, она предлагала платить за это право ежегодную дань и допускать даже по-прежнему пашей с прежними почестями, но предоставляя им только право голоса в государственном совете, где они будут охранять выгоды султана. Настоящей же причиной этого поступка было то, что алжирцы были недовольны обязательством – не нападать на корабли народов, с которыми Турция заключила мирные или торговые трактаты. Амурат, занятый войной с Персией и многочисленными политическими переговорами с разными христианскими государями, согласился на желание алжирцев. Это значило – дать полную волю их хищничеству. С этих пор начинается для Алжира новая эра – эра независимости. Сбросив иго оттоманской империи, турецкие пираты перестали уважать трактаты, защищавшие французскую морскую силу от их нападений. Воровство и морской разбой, единственная нужда их, сделались их единственным законом, а так как Франция была ослаблена междоусобными войнами и не могла следить за отдаленными происшествиями, то торговля ее с каждым днем падала более и более в Средиземном море.
Однако же, несмотря на опустошительные войны первой половины XVI столетия, Марсель сумел поддерживать почти беспрерывные мирные торговые сношения с варварийскими государствами, и особенно с Алжиром. В 1561 году два арматора этого города, Тома Леиш и Барлен Дидье, основали контору в Ла-Калле, близ тунисской границы – и вот начало французских поселений в Северной Африке. Контора Ла-Калль начала процветать и, несколько лет спустя, марсельцы вошли в переговоры о назначении консула в Алжир. Уже в 1564 г., в царствование Карла IX, делали подобную попытку. Карл назначил на это место марсельского негоцианта Бертолля. Бертолль произнес присягу перед графом де-Танд, губернатором Прованса, но никогда не был допущен в свою резиденцию. В 1579 г., в царствование Генриха III, марсельцы все еще не добились этой милости, однако же французское консульство основалось вскоре за тем. Монахи Св. Троицы из Марселя, преимущественно занимавшиеся выкупом пленников, приобрели это право, и первым консулом был отец Буанно, появившийся в Алжире в 1581 году. Четыре года спустя паша приказал заключить его в тюрьму. Смуты, господствовавшие тогда во Франции, не позволяли требовать вознаграждения за это оскорбление, и до сих пор неизвестно, занял ли Буанно снова прежнее место свое. Как бы то ни было, с 1581 г. до начала XVII столетия морские разбои не были предметом политических сношений.
