— Здесь лежит железо. Железо римских легионеров. Оно было взято германцами у поработителей на поле боя. Это символ. Символ вечной победы нашего духа над чужой, мертвой материей. Победы воли над числом.

Гитлер молча смотрел на панцирь. Он наклонился чуть ближе, изучая детали. Его лицо оставалось непроницаемым. Он кивнул, один раз, коротко. Перешел к витрине с маской. Долго стоял перед ней в глядываясь. Казалось он пытается разглядеть взгляд всадника за этой маской. Что он в этот момент думал так и осталось для всех загадкой.

— Очень хорошо, Гиммлер. Очень показательно. Это нужно донести до народа.

— Так точно, мой фюрер. Геббельс уже готовит речь.

Гитлер еще несколько секунд смотрел на экспонат, затем развернулся и снова пошел к выходу, сопровождаемый свитой. Визит длился не более десяти минут.

Когда дверь за ним закрылась, напряжение в зале спало. Загудели тихие разговоры. Чиновники из пропаганды сразу окружили витрину, обсуждая ракурсы для съемок.

Фабер стоял у стены, в парадной черной форме оберштурмфюрера СС. Он наблюдал за всем со стороны. Он видел свой панцирь под стеклом. Он видел свои фотографии. Он видел подписанный им акт. Его находка. Его работа. Его холодный, циничный расчет, который привел его в тот лес. Теперь все это было здесь. Часть выставки. Элемент государственного мифа, который только что одобрил сам фюрер.

Он почувствовал на себе взгляд. Поднял глаза. Гиммлер, стоя в другом конце зала, смотрел прямо на него. Их взгляды встретились на секунду. Гиммлер не улыбнулся. Его лицо не выразило ничего. Он лишь сделал едва заметное движение головой — короткий, почти невидимый кивок. Это был кивок хозяина, который доволен работой своей собаки. Собаки, которая принесла дичь и положила ее к его ногам.

Фабер не изменился в лице. Он ответил тем же — легким, точным, идеально выверенным наклоном головы. Знак того, что сигнал принят. Что он понимает свое место.

Затем он опустил глаза и снова посмотрел на витрину. На панцирь, который теперь навсегда перестал быть просто археологической находкой. На маску. Они стали реликвией. Орудием пропаганды. Доказательством, которое будет использовано для оправдания всего, что последует. И он, Макс Фабер, стоял здесь, в форме СС, и был соавтором этого доказательства. Его молчаливое согласие, его кивок, были его личной подписью под всем этим.

23 апреля 1935 года. Охотничье поместье Германа Геринга, Каринхалл.

Визит фюрера 19 апреля стал высшей точкой напряженности в Аненербе. После него последовала рутина триумфа: статьи в «Фёлькишер беобахтер», короткий сюжет в кинохронике, где его имя даже не упомянули. Фабер стал призраком собственного успеха — все знали о находке, почти никто не знал о нём. Поэтому вызов Фабера днем 23 апреля на Принц-Альбрехт-штрассе к Гимлеру был неожиданным. Личный шофёр рейхсфюрера забрал его из Аненербе.

В кабинете Гиммлер кивнул Фаберу, не отрываясь от каких-то бумаг, потом встал, коротко приказал "за мной" и вышел из кабинета. Всю дорогу молчал. Фабер чувствовал, как лёд нарастает между ними. Они вышли на улицу, сели в машину. Автомобиль выехал с территории штаба СС, медленно миновала мрачные, солидные здания министерств, свернула на Вильгельмштрассе. Справа мелькнула рейхсканцелярия, слева — стройные ряды флагов со свастикой, трепещущих на ветру. Город жил своей напряженной, упорядоченной жизнью: спешившие по делам чиновники, редкие для этого района туристы с путеводителями, патрули СА в коричневых рубашках.

Машина взяла курс на северо-запад, выехав на Бисмаркштрассе. Здесь кварталы стали чуть менее официальными, появилось больше магазинов и кафе. Пассажир на заднем сиденье, в простом сером кителе и пенсне, вряд ли обращал внимание на обывательскую суету. Гиммлер оторвался от бумаг, его взгляд скользил по фасадам, возможно, оценивая, насколько чисто выглядит город. Затем автомобиль пересек по мосту Ландвер-канал, где на воде покачивались баржи с углем.

Далее путь лежал по Шарлоттенбургер-Шоссе. Постепенно плотная городская застройка начала редеть, уступая место виллам в пригородах. Появились участки с деревьями, садами. Машина набрала скорость. За окном теперь мелькали не стены домов, а заборы, газоны. Фабер сидел и гадал, куда же они едут.

Основная часть пути пролегала по имперскому шоссе № 2 (Reichsstraße 2), почти пустынной. Длинная прямая лента убегала вперед, в равнинную, слегка холмистую местность Бранденбурга. По сторонам тянулись поля, изредка перемежающиеся островками соснового леса. Проехали несколько деревень — аккуратные домики с черепичными крышами, церкви, коровы на пастбищах. Никаких признаков большого города, только сельская тишина и порядок. В небе иногда появлялся густой след от пролетевшего аэроплана — напоминание о том, кто был хозяином поместья, куда они направлялись.

Наконец, после города Йоханнисдорф, автомобиль свернул с магистрали на узкую асфальтированную дорогу, ведущую вглубь Шорфхайда — большого лесного массива. Сосны встали плотной стеной по обеим сторонам, солнечный свет пробивался сквозь хвою пятнами. Воздух, даже через приоткрытое окно, стал другим — пахло смолой, влажной землей и прелой листвой. Дорога петляла между деревьями. Изредка в просветах мелькали песчаные дюны или темная гладь болотца.

Ворота в поместье Каринхалл были массивными, большие деревянные створки, обитые железом, стилизованные под средневековые. Их охраняли эсэсовцы в черной форме, которые, узнав машину, мгновенно взяли под козырек и открыли проезд. Автомобиль прошел по длинной аллее, и перед пассажирами предстало само поместье — огромное, еще не до конца достроенное здание в стиле охотничьего дома, сложенное из бруса и камня. На подъездной площадке уже стояло несколько автомобилей. По территории важно расхаживали фазаны и павлины, а где-то в загоне за забором можно было разглядеть пятнистых оленей.

Путешествие из центра власти в имперской столице в частный, почти сказочный мир министра авиации Геринга подошло к концу.

Геринг встретил их в холле своего огромного поместья. В 1935 году он ещё не был тучным монстром военных лет, но его мощная, широкая фигура уже начинала наливаться силой и дорогим коньяком. Он был облачён в бархатный охотничий костюм невероятного, почти театрального кроя, расшитый причудливым узором. на животе покоилась массивная, искусно украшенная пряжка его портупеи. Его круглое, румяное лицо с живыми, быстрыми глазами светилось гостеприимством и безудержным жизнелюбием. От него пахло дорогим табаком, коньяком и самодовольством.

— А, Генрих! И наш герой-археолог! — раскатисто произнёс он, хлопая Гиммлера по плечу. — Заходите, выпьем за здоровье фюрера! И за искусство!

Он повёл их в столовую. За ужином Геринг был в ударе. Он хвастался новыми приобретениями: «Подарили, понимаете? Целую коллекцию! Голландцы XVII века, серебро, гобелены. Ценю прекрасное!»

Гиммлер вежливо улыбался, но его глаза оставались холодными. Фабер ел молча, чувствуя себя лабораторным образцом на столе у двух хищников разных пород.

(на фото Геринг и Гимлер, 30-е годы)

— Кстати, Фабер, — вдруг оживился Геринг, — я смотрю, ты всё ещё в погонах лейтенанта. Фюрер же лично распорядился повысить тебя до гауптмана за ту находку! Помнишь, Генрих? Ты там что-то еще там мямлил про недавнее повышение, а фюрер отмахнулся — сказал, достойного человека надо поощрять. И звание, мол, достойное для героя науки!

Гиммлер аккуратно положил вилку и холодно поправил: — гауптштурмфюрера, Герман. Войска СС не армия. Не стоит путать. Распоряжение фюрера, конечно, исполнено, Герман. Просто бюрократическая волокита.

Фабер ужаснулся. Геринг только что подписал своими словами ему приговор. Гиммлер не простит свидетеля такого унижения — было видно, что слова Геринга ему не по душе. Спасением было только два варианта: срочно показать Гиммлеру свою нужность или же сегодня, сейчас получить в покровители Геринга.