Штрассер включил прибор. В наушниках раздался низкий ровный гул. Фабер взял штангу и прошелся с ней по полу мастерской. В углу, под листом фанеры, лежала медная пластина. Когда катушка прошла над этим местом, гул сменился резким визгом. Штрассер откинул фанеру. Пластина лежала точно под местом срабатывания прибора.

Утро 29 марта 1935 г, пятница.

Демонстрацию назначили для Зиверса во дворике за зданием.

Фабер и Штрассер, Рюдигер ждали, стоя рядом с прибором. Зиверс подошел ровно в назначенное время, один, в шинели.

— Показывайте, — сказал он коротко.

Солдаты взяли несколько железнодорожных костылей и по втыкали их в случайных местах двора, и замаскировали их места, присыпав землей и следка утрамбовав. Где именно они спрятали Фабер не видел. Но максимальный участок поиска был ограничен натянутыми нитями с флажками.

Фабер надел наушники. Штрассер включил питание. Фабер сделал несколько шагов, повел катушкой. В наушниках — визг. Он снял наушники.

— Здесь, штурмбаннфюрер.

Вскоре все спрятанные гвозди были найдены. Более того, металлоискатель запищал еще в одном месте.

Зиверс молча указал на землю. Штрассер копнул лопатой. Через несколько минут лезвие звякнуло о металл. Он поднял ржавую металлическую пластину.

Зиверс взял пластину, осмотрел, бросил обратно. Он подошел к Фаберу.

— Глубина обнаружения?

— До семидесяти сантиметров для крупного предмета.

— Время работы?

— Около трех часов. Потом требуется просто заменить батареи.

— Вес?

— Штанга — три килограмма. Блок батарей — шесть.

— Помехоустойчивость? Влажность?

Штрассер ответил:

— Защищен от сырости. Фон можно отсечь регулятором.

Зиверс молчал. Его взгляд был расфокусированным. Он видел не пустырь, а что-то другое.

— Это меняет правила игры на поле боя, — произнес он тихо, но четко. — Саперы. Разминирование. Скорость проходки. Вы не понимаете, что сделали, Фабер.

Он резко повернулся. В его глазах горел практический, расчетливый огонь.

— Вы принесли пользу не только прошлому, но и будущему Рейха. Этот прибор имеет стратегическое значение.

Он вынул блокнот, быстро написал, вырвал листок и протянул Фаберу.

— Распоряжение в финансовый отдел. Вы получаете премию. Две тысячи рейхсмарок.

Он повернулся к Штрассеру.

— Обершарфюрер, с сегодняшнего дня все работы по этой теме — высший приоритет. Ваша задача — подготовить документацию для серийного производства. Для инженерных войск вермахта. Я передам приказ Мюллеру.

В этот момент Рюдигер робко подал знак рукой, что про него забыли, Зиверс этот знак заметил.

— Да, Штрассеру и подготовьте еще один такой прибор к понедельнику для доктора Рюдигера.

Штрассер вытянулся.

— Jawohl, Herr Sturmbannführer!

— Фабер, в понедельник перед отправлением зайдите ко мне утром к девяти.

Теперь уже Фабер вытянулся.

— Jawohl, Herr Sturmbannführer!

— Зиверс еще раз окинул прибор взглядом, коротко кивнул и быстрым шагом направился к зданию.

Фабер стоял, держа в руках листок. Он смотрел на прибор, стоящий в грязи, и на ржавую пластину в яме. Штрассер вытер лоб.

— Серийный образец для вермахта, — сказал он. — Значит, мы сделали все правильно.

— Да, — тихо ответил Фабер. — Все правильно.

Он сложил листок и сунул его в карман. Ветер стал сильнее. Фабер повернулся и пошел к зданию, оставив Штрассера собирать оборудование.

Суббота и воскресение прошли в нервном ожидании. Фабер метался в комнате своей квартиры. Он прошелся от окна к двери, десять, двадцать, тридцать раз. Потом сел, встал, закурил. Пепельница была полной окурков за два часа. Он прогнал горничную, что пришла и хотела прибраться. Остался один. Внутри было пусто. Он курил сигареты одну за другой. Он получил инструмент для поисков, но теперь этот инструмент навсегда станет еще и инструментом войны. И в понедельник ему, первого апреля, в девять утра, нужно было быть в кабинете Зиверса. И после этого ехать в лес, чтобы использовать этот прибор по назначению, а поможет эта сделанная на скорую руку поделка или быстро сломается было не известно. В лабораторных условиях прибор работал, но будет ли он работать в полевых условиях? Неизвестно. Он не мог успокоиться. Слово «Дахау» висело в воздухе, как запах озона после удара молнии. Это был уже не карьерный риск. Это была прямая, физическая угроза. Игры закончились.

1 апреля 1935 г. Кабинет Зиверса в Аненербе.

Ровно в девять утра Фабер снова стоял перед дверью кабинета Зиверса. На этот раз его форма была безупречно отутюжена, сапоги начищены до зеркального блеска. Он сделал вдох и постучал.

— Войдите!

Голос за дверью был не холодный и ровный голос Зиверса, а более высокий, пронзительный. Фабер открыл дверь и застыл на пороге.

За массивным столом сидел не Зиверс. В кресле хозяина кабинета, откинувшись на спинку, сидел рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Его лицо, под круглыми очками, казалось спокойным, даже благодушным. Зиверс стоял по левую руку от стола, вытянувшись в почти неестественной стойке, его взгляд был устремлен в пространство перед собой.

— А, наш трудолюбивый археолог, — произнес Гиммлер, и в его голосе звучала легкая, почти отеческая теплота с небольшой фамильярностью. — Входите, Йоганн. Подойдите.

Фраза «Входите, Йоганн» прозвучала для Фабера громче любого окрика. Это была не награда, а нарушение всех правил. В чёрной иерархии СС не было «Йоганнов», были только звания и фамилии. Нарушая эту дистанцию, Гиммлер ясно давал понять: ты больше не винтик в системе таких же. Ты — моя личная находка. Моя собственность. И я имею право называть тебя как щенка. От этого осознания внутри всё похолодело. Теперь любая его ошибка станет уже не служебным промахом, а его личным предательством Гиммлера. «Йоганн» означало: «Я знаю тебя. Я позволил себе это. Ты теперь мой».

Фабер прошел через кабинет и встал перед столом, взгляд прикован к серебряным петлицам на воротнике мундира Гиммлера.

Гиммлер медленно поднялся из-за стола. На его лице играла слабая, одобрительная улыбка.

— Штурмбаннфюрер Зиверс представил мне ваши работы. Исключительная ясность мысли. Такая нужная, такая… своевременная работа. Рейх ценит своих преданных сынов, особенно тех, кто укрепляет его духовный фундамент.

Он сделал едва заметный жест рукой. Зиверс, словно механизм, подошел к небольшому сейфу у стены, открыл его и извлек небольшую картонную коробку, которую подал Гиммлеру.

Гиммлер открыл крышку. Внутри, на темном бархате, лежали пара новых погон оберштурмфюрера СС: три тонких серебряных шнура по краям и маленький серебряный четырехугольник — «ромбик» — посередине.

— За выдающиеся заслуги в научном обеспечении идеологии НСДАП и в связи с выполнением особо важных заданий, — торжественно, но без излишней пафосности произнес Гиммлер, — я, как рейхсфюрер СС, присваиваю вам звание оберштурмфюрера СС. Поздравляю.

Он протянул коробку. Фабер принял ее. Вес был почти незаметным, но в его руках коробка казалась невероятно тяжелой. Гиммлер кивнул и, к удивлению Фабера, протянул ему руку. Фабер, быстро передав коробку в левую руку, пожал ее. Рукопожатие Гиммлера было сухим, прохладным и несильным.

Погоны в коробке внезапно показались не наградой, а ошейником с гравировкой хозяина. Фабер почувствовал, как под мундиром по спине стекает тонкая струйка холодного пота. Он сделал шаг вперёд, лицо — идеальная маска почтительности, внутри — ледяная пустота и один вопрос: как выбраться из этой «отеческой» хватки живым?

— Я надеюсь, — сказал Гиммлер, глядя на Фабера поверх стекол очков, — что и следующее, практическое задание вы выполните столь же безупречно. Весь Рейх будет ждать новостей из Тевтобургского леса. Не подведите.

Фабер выпрямился, так как он держал коробку двумя руками, то просто щелкнул каблуками и кивнул головой.