— В некотором роде, да. Исторические исследования.

— А! — оживился попутчик. — Вот и объяснение. А я смотрю на эмблему — орел, руны… Это же не университетская же символика?

Все обитатели купе слегка повернули головы. Студент прикрыл книгу. Даже женщина, смотревшая в окно, украдкой взглянула на портфель.

Фабер почувствовал, как ситуация требует выбора. Можно отмахнуться — но тогда возникнут лишние вопросы. А можно… сыграть. Сделать то, чего от него ждут в "Аненербе" — нести идеи в массы.

— Вы наблюдательны, — сказал он, слегка приоткрывая портфель так, чтобы была видна не только эмблема, но и уголок документа с официальной печатью. — Это Общество по изучению наследия предков. "Наследие предков", если переводить дословно.

— А-ан-э-нер-бе? — медленно, по слогам, произнес молодой парень-студент. — Никогда не слышал.

— Оно совсем молодое, — пояснил Фабер, и в его голосе невольно появились те самые нотки увлеченности, которые он наблюдал у Вирта — смесь научной серьезности и почти религиозного трепета. — Основано в июле. Занимается поиском корней. Настоящих, глубинных корней нашего народа.

Седовласый мужчина заинтересованно наклонился вперед.

— Археология, значит? Раскопки?

— Не только, — Фабер почувствовал, как вживается в роль. Это было похоже на его экскурсии в будущем — та же подача, но совсем другое содержание. — Археология, конечно. Но также изучение древних символов, языков, сакральной географии… Всего, что может пролить свет на то, кем мы были и, следовательно, кем должны быть. Мы пытаемся найти не просто артефакты. Мы ищем дух.

Он произнес последнюю фразу с пафосом, который сам себе казался чужеродным, но который, как он уже понял, работал в этом времени безотказно.

— Дух? — переспросила женщина средних лет, и в ее голосе прозвучало не любопытство, а что-то вроде надежды. — Вы имеете в виду… старую веру? То, что было до христианства?

Фабер кивнул, чувствуя, как ловушка захлопывается, но не за ним — за его слушателями.

— В какой-то степени. Мы изучаем мировоззрение наших предков, их связь с землей, с кровью, с небом. Не просто как суеверия, а как целостную систему, отражавшую их суть.

Студент оживился.

— То есть вы против церкви? За возврат к язычеству?

Фабер быстро сориентировался. Это был опасный поворот.

— Мы не против чего-либо. Мы — за познание. Христианство — важный пласт нашей истории. Но под ним лежат более древние, фундаментальные слои. Чтобы понять здание, нужно знать фундамент, верно? — Он сделал паузу, глядя на их лица. — Наш фюрер говорил о возврате к подлинным ценностям немецкого народа. Наша работа — дать этим ценностям научное, историческое обоснование.

Упоминание фюрера сработало как магическая формула. Напряжение в купе рассеялось, сменившись одобрительным интересом. Седой мужчина кивнул.

— Понимаю. Звучит… масштабно. И где же вы ищете этот "дух"?

— Сейчас еду в Хильдесхайм, — сказал Фабер, уже более расслабленно. Он сыграл свою роль хорошо. — Там, рядом с Тевтобургским лесом. Места, полные памяти.

— Легенда об Арминии! — воскликнул студент. — Битва в Тевтобургском лесу!

— Именно, — улыбнулся Фабер. — Мы пытаемся найти не только место битвы, но и места силы, святилища, где тот самый дух мог сохраниться.

Разговор потек спокойнее. Они расспрашивали о методиках, о том, как можно отличить просто старый курган от священного места. Фабер отвечал, используя смесь реальных археологических терминов и туманных формулировок Вирта. Он видел, как загораются глаза у студента, как кивает седой мужчина, представлявшийся коммивояжером по текстилю.

Когда проводник принес кофе, разговор постепенно сошел на нет. Каждый ушел в свои мысли. Но Фабер заметил, как коммивояжер еще раз внимательно посмотрел на его портфель, а студент что-то записал на полях своей книги.

Фабер откинулся на спинку сиденья, потягивая горячий, горький кофе из толстого фарфорового стакана. Он только что, сам того не желая в полной мере, сделал именно то, за что ненавидел нацистов — посеял семя мифа. Он дал им не факты, а красивую сказку о "духе" и "корнях", упакованную в псевдонаучную обертку. И самое ужасное — он видел, как эта сказка находит отклик. В их усталых, озабоченных лицах она вызвала не скепсис, а искру интереса, проблеск чего-то большего, чем повседневная борьба за выживание.

"Окно Овертона", — вспомнилось ему. Он только что собственными руками слегка подтолкнул его. Не к газовым камерам, конечно. Пока что. Всего лишь к безобидному интересу к "наследию предков". Но именно с таких маленьких, казалось бы, безобидных разговоров в купе поезда все и начиналось. С желания верить в великую сказку о себе.

Он смотрел в окно на проплывающие осенние поля, и горечь во рту была не только от кофе.

Пейзаж был спокойным, осенним. Поля уже были убраны. Леса стояли желтые и багровые. Изредка мелькали деревни с островерхими крышами церквей. Поезд делал остановки. Названия станций были знакомы: Потсдам, Бранденбург. На каждой станции была одна и та же картина. Люди выходили и заходили. На платформах стояли солдаты с винтовками. Висели те же плакаты. Флаг со свастикой развевался на флагштоке у здания вокзала.

Путь до Магдебурга занял около двух часов. Когда поезд подошел к магдебургскому вокзалу, кондуктор объявил: «Магдебург! Остановка тридцать минут. Производится смена паровоза. Просьба пассажирам дальнего следования не отходить далеко от вагонов».

Поезд остановился. Фабер решил выйти на перрон, размять ноги. Он стоял у вагона, курил папиросы. Вокзал в Магдебурге был огромным, но меньше, чем в Берлине. Сквозь арочные проемы вокзального здания был виден город.

И тогда он увидел это. Прямо напротив вокзала, в нескольких сотнях метров, зияло пустое пространство. Среди плотной городской застройки был провал. На этом месте лежала груда битого камня и кирпича. Остовы стен чернели на фоне неба. Это была стройплощадка, но выглядело это как свежая рана. Фабер знал, что это. Он специально изучал историю города перед поездкой. Это была Магдебургская ратуша, вернее, то, что от нее осталось**.

Фабер смотрел на это место. Макс видел не просто руины. Он видел акт насилия над историей. Уничтожение памяти во имя новой идеологии. Это было конкретное, физическое воплощение того, с чем он, как археолог, боролся в теории. Они копали, чтобы найти «наследие предков», но при этом другие рушили наследие недавних предков, если оно не вписывалось в их миф. Ирония была горькой. Гудок паровоза вернул его к реальности. Смена локомотива была завершена. Макс видел, как к составу подали другой, более мощный паровоз для дальнейшего пути в горы Гарца. Пора было занимать свое место в купе. Он бросил последний взгляд на руины ратуши, раздавленные новыми строительными лесами, зашел в вагон, и поезд тронулся в сторону Хильдесхайма.

Этот участок пути был короче. Ландшафт за окном изменился. Появились холмы, лесные массивы. Это были предгорья Гарца. Через час с небольшим проводник объявил:

— Следующая остановка — Хильдесхайм. Приготовьтесь к прибытию.

Поезд подошел к городу. Показались первые дома, церковные шпили. Потом паровоз дал длинный гудок. Состав въехал под навес вокзала и остановился. Макс вышел на перрон вокзала Хильдесхайма. Было около двух часов дня.

Здание вокзала было каменным, неоклассическим. Внутри пахло так же, как в Берлине: гарью и толпой, но масштабы были провинциальными. Он прошел через зал ожидания. На стене висела большая карта города. Он изучил ее. Ратуша находилась в старом городе, на Рыночной площади. Это было недалеко. Можно было дойти пешком.

Он вышел с вокзала. Перед ним была привокзальная площадь. На площади стояли извозчики, несколько автомобилей. На стене дома напротив висел большой плакат. На плакате был изображен рабочий и крестьянин, которые смотрели в светлое будущее. Подпись гласила: «Один народ, один рейх, один фюрер».