Настроение людей было сосредоточенным, деловым. Не было видно праздной суеты. Люди шли быстро, смотрели прямо перед собой. Мужчины несли чемоданы. Женщины вели детей за руку. Лица были серьезными. Смех или громкие разговоры были редки. Слышались только короткие фразы: «Давай быстрее», «Держи билет», «Это наш поезд». Ощущалась общая устремленность. Каждый был занят своим делом. Каждый куда-то ехал по необходимости.

Фабер подошел к кассе. Окно кассы было забрано решеткой. Кассир в форменной фуражке Deutsche Reichsbahn сидел за стеклом.

— В Хильдесхайм. Один. Второй класс, на завтра — сказал Фабер.

Кассир кивнул.

— Стоимость одиннадцать рейхсмарок восемьдесят пфеннигов.

Фабер отсчитал деньги. Кассир пробил билет на машинке. Машинка громко щелкнула. Макс получил билет и сдачу. Билет был прямоугольным картоном. На нем стояли штемпели. Он положил билет во внутренний карман пиджака. Рядом лежало разрешение Аненербе в кожаном портфеле.

Он вышел из здания вокзала на привокзальную площадь, поезд отправлялся только завтра утром, он решил пройтись. Вечер был прохладным. Он надел пальто и застегнул его на все пуговицы. Он гулял вокруг вокзала, наблюдая. Он сравнивал увиденное с тем, что знал. Его знание было из 2025 года. Он видел разницу. Разницу во всем.

Люди в 1934 году одевались иначе. Костюмы были более строгими, более тяжелыми. Пальто длиннее, шляпы с полями. У женщин платья ниже колена, прямые силуэты. Ткани, казалось, впитали в себя серость улиц: грубые шерсть, потёртый бархат, тёмный лоден. Ни вспышки цвета, ни намёка на бунт линий. Это была униформа ещё не объявленной унификации. Преобладали серый, коричневый, темно-синий. Не было той пестроты, того индивидуализма в одежде, который он помнил. Не было джинсов, кроссовок, ветровок. Лица людей были другими — более серьезными, сосредоточенными. Не было видно людей, смотрящих в маленькие экраны телефонов. Взгляды были направлены вперед или на собеседника. Говорили тише. Смех был редким, коротким, как бы одобренным.

На стене соседнего дома висел огромный плакат. Плакат был новый, свежеотпечатанный. На нем был изображен Адольф Гитлер. Он был в коричневой рубашке, смотрел вдаль уверенным взглядом. Подпись гласила: «Ein Volk, ein Reich, ein Führer!» (Один народ, одна империя, один вождь!). Фаберу было неприятно это видеть. Это преклонение перед одним человеком, эта почти религиозная иконография отталкивала его. Он помнил, к чему это приведет. Он знал цену этому единству.

Но другое он не мог не отметить. В этом народе не было разобщенности, которую он знал из будущего. Не было того всеобщего атомизированного индивидуализма, где каждый сам по себе, где нет общих целей, а только личные интересы. Здесь, в 1934 году, нация казалась сплоченной. Люди верили в общее дело, в возрождение страны. Они шли в одном направлении. В этом была страшная сила. И в этом была притягательность для многих. Фабер смотрел на прохожих, на их решительные шаги, на отсутствие сомнений на лицах. Это было опасно. Но это работало. Нация не была толпой одиночек. Она была единым организмом, пусть и ведомым в пропасть. Эта мысль занимала его, пока он ходил по вечерним улицам вокруг вокзала. Потом он вернулся домой, предупредил хозяйку пансиона об убытии до конца октября, чтобы приостановить плату. Требовать остаток он не стал. Собрал вещи и лег спать пораньше. Тяжело было привыкнуть к тишине и темноте на улице. Не было ночных толп, реклам, афиш. После наступления ночи город словно вымирал, только патрули мерно шагали по тихим улицам, контролируя порядок.

27 сентября 1934 г., Берлин.

На следующее утро, все шло по плану. Макс прибыл на вокзал немного раньше десяти и решил подождать поезд в буфете, заодно купить еды в дорогу. Он пошел в вокзальный буфет. Буфет назывался «Bahnhofs-Restaurant». Это было большое помещение со стойкой и столиками. На стенах висели репродукции альпийских пейзажей. В воздухе витал запах жареного картофеля, колбасы и кофе. Фабер подошел к прилавку. Он купил провизию на дорогу: два бутерброда с сыром и ветчиной, завернутые в вощеную бумагу, два яблока, плитку горького шоколада и термос. Он попросил наполнить термос горячим кофе. Продавщица кивнула, взяла его алюминиевый термос и наполнила его из большого медного крана. Макс упаковал еду в свою дорожную сумку.

Главный зал был заполнен людьми. Люди двигались потоками. Одни шли к кассам, другие к платформам, третьи стояли группами. Звуки сливались в гул. Слышался лязг тележек с багажом, свистки носильщиков, объявления из громкоговорителей. Объявления были четкими, отрывистыми. Диктор говорил о прибытии и отправлении поездов. Номера поездов, направления, платформы. В толпе было много людей в форме. Это были не только солдаты вермахта в серо-зеленых мундирах. Были эсэсовцы в черном. Их форма была строгой. На фуражках — череп с костями. Они стояли небольшими группами у входа на перроны. Спокойно наблюдали за потоком. Их присутствие было заметным. Люди проходили мимо них, не глядя в глаза. Иногда кто-то из них проверял документы у выбранных пассажиров. Проверка была быстрой, без эмоций.

Поезд D-124 отошел от четвертой платформы ровно в десять ноль-ноль. Макс отметил еще один плюс текущего времени, правительству удалось установить строгую дисциплину и поезда ходили строго по расписанию. Макс отметил, что к 2025 это развалилось и уже в его будущем задержки поездов стали привычными.

Он прошел к платформам. На пути стоял контролер в форме железнодорожника. Фабер протянул билет. Контролер прокомпостировал его дыроколом. Отверстия образовали время. Контролер молча вернул билет. Фабер прошел на перрон.

Четвертая платформа была длинной. Под высоким арочным перекрытием стоял поезд. Поезд был длинным. Паровоз был черным, с блестящими латунными деталями. Он шипел паром. Из трубы валил густой дым. Дым поднимался к стеклянной крыше. Вагоны были темно-зеленого цвета. На бортах желтой краской была нарисована аббревиатура DRG — Deutsche Reichsbahn-Gesellschaft. Вагоны первого и второго класса отличались. Вагоны первого класса имели меньше окон. Это означало большее пространство внутри. Вагоны второго класса были длиннее, окон было больше.

Фабер нашел свой вагон. Это был вагон второго класса. Он поднялся по ступенькам. В тамбуре пахло мылом и деревом. Он открыл дверь в купе. В купе было восемь мест. Четыре по ходу движения, четыре против. Места были обтянуты плотным зеленым плюшем. Спинки сидений были высокими. На окнах — темно-зеленые шторы с бахромой. Сеть для багажа была натянута под потолком. На стене висела табличка: «Курить запрещено».

В купе уже сидели люди. Двое мужчин в деловых костюмах. Они разговаривали тихо, просматривая бумаги. Женщина средних лет в простом пальто. Она смотрела в окно. Молодой парень, похожий на студента, читал книгу. Фабер поздоровался кивком. Он поставил свой небольшой чемодан на багажную полку. Он сел у окна, спиной по ходу движения. Он положил портфель с документами на колени.

Через несколько минут раздался свисток.

Поезд тронулся плавно. Сначала был слышен стук стыков рельсов. Потом стук стал частым, ритмичным. Берлин начал проплывать за окном. Фабер положил портфель с документами на свободное место рядом с собой. На кожаной крышке четко выделялся тисненый орел и готическая надпись, которую он сам же и заказал для солидности: "Dr. Johann Faber" и которую ему сделали за пятнадцать минут в мастерской на рынке.

Один из мужчин в деловых костюмах, тот, что постарше, с седыми висками и острым взглядом, через некоторое время оторвался от своих бумаг. Его взгляд зацепился за портфель, затем скользнул по фигуре Фабера — новому, но строгому костюму, уверенной позе.

— Извините за беспокойство, — сказал он, голос был негромким, но четким, с легким саксонским акцентом. — Я не мог не заметить ваш портфель. Вы, случаем, не связаны с научными кругами?

Фабер внутренне насторожился, но внешне лишь вежливо улыбнулся.