Мысль уже засела – этот крошечный сбой в рациональности, позволявший задуматься: что, если бы судья Сталлард… исчез? Я не был своим отцом. Но его кровь текла в моих жилах. Этот монстр жил во мне, подавленный годами самоконтроля. Я редко выпускал его на свободу. Но сделал бы это ради Джеммы?
Смогла бы она остаться в Святой Марии, если её дядя вдруг пропадёт? Нет. Даже если с судьёй Сталлардом случится «недоразумение» (а это чертовски рискованно, если дядя прав насчёт его связей в полиции), между нами всё равно ничего не может быть. Я не втяну её в эту жизнь. Ни за что.
Я отлепил язык от нёба, когда двери столовой распахнулись, и внутрь вошла Слоан, затем Мерседес, а рядом с ней Джемма. Следом, сохраняя дистанцию, но достаточно близко, чтобы у Бэйна дёрнулся левый глаз, зашёл Кейд.
Мой взгляд скользнул с него на голые ноги Джеммы, а затем взметнулся вверх – к её маленькому личику в форме сердечка, которое я не видел с той самой субботней ночи.
Вчера она словно испарилась – и я был почти уверен, что это из–за того, что произошло между нами именно здесь, на этом самом месте. Мы переписывались, но она твердила, что завалена домашкой, а потом устроила киновечер со Слоан. Якобы та пожаловалась, что я слишком много времени отнимаю на «репетиторство». Джемма специально взяла это слово в кавычки – будто мы в тёмной–тёмной библиотеке занимались чем–то совсем не учебным...
Когда наши взгляды столкнулись, комната будто сжалась. Стены сомкнулись, воздух вырвался из лёгких и ворвался в её грудь. Я поймал лёгкую дрожь в уголках её губ – и почувствовал, как мои собственные предательски искривились в ответ.
Господи Иисусе. Дядя был чертовски прав. Я действительно испытываю к ней чувства.
Это осознание ударило, как обухом по голове. Я никогда прежде не позволял себе даже задуматься, что могу испытывать к кому–то нечто большее, чем просто влечение. И так быстро! Джемма вцепилась в мои стены – и щелчком пальцев разрушила их.
– За все восемнадцать лет моего существования я не видел, чтобы ты так на кого–то смотрел, – усмехнулся Шайнер, размахивая кусочком бекона. – Ты пугаешь весь кампус.
Я медленно перевёл на него взгляд.
– И каким образом я всех пугаю?
Брентли хмыкнул с другой стороны:
– Потому что у тебя вид влюблённого идиота.
Я резко повернулся к нему, сжав челюсти. Меня буквально подёргивало от ярости. Выносить такое на всеобщее обозрение – как плевок в лицо. И он прекрасно знал, почему.
– Завали, еб твою мать, – прорычал я, чувствуя, как напряглись скулы.
– Я сказал это не просто так, Исайя.
Он вернулся к завтраку, будто между нами не пробежала искра напряжения.
– Очнись. Я здесь как раз для этого – чтобы ты, наконец, проснулся.
Кейд скользнул на место рядом со мной.
– Я думал, это моя работа. Мы же все знаем, что я тут любимчик.
Брентли поднял на него взгляд поверх края кружки.
– Тебе больше нельзя доверять такое. Ты слишком долго сидел на двух стульях. После Дж…
– Не смей произносить её имя.
В столовой воцарилась тишина. Мой взгляд метнулся между двумя лучшими друзьями. На противоположной стороне стола Шайнер поймал мой взгляд и молча предупредил – будто я сам не видел, что разворачивается прямо передо мной.
Мы часто спорили, и, хотя технически я был лидером Брентли и Кейда как в Святой Марии, так и за ее пределами, я обычно позволял им разбираться самим. Злость утихает, когда вымещаешь её на чём–то – по крайней мере, для таких, как мы.
Я раздражённо вздохнул, упёршись ладонями в стол, наблюдая, как Кейд и Брентли испепеляют друг друга взглядами. Вся столовая делала вид, что не следит за нами, но взгляды так и норовили скользнуть в нашу сторону.
– Парни… – предупредил я, заметив среди завтракающих нескольких членов Комитета и преподавателей, «счастливчиков» с утренним дежурством.
Моё внимание привлекло колебание каштанового хвоста – три девушки, совершенно не подозревающие о готовой вспыхнуть ссоре, проходили мимо. Я резко выбросил руку и притянул Джемму за талию. Она замерла и вскинула на меня широко раскрытые глаза.
– Садись с нами, – приказал я, мой голос прозвучал жёстче обычного. – В домашке есть пара вопросов. Думаю, моей репетиторше стоит мне помочь.
Мягкий голос Джеммы заставил Брентли и Кейда отвлечься:
– Эм… здесь нет свободных мест.
Я бросил взгляд на Кейда. Он расслабил плечи, хрустнув шеей. С возвращением, мудак.
– Можешь занять моё место.
Он подвинулся, кивнув паре игроков в лакросс. Те моментально вскочили и освободили место на скамье.
Слоан закатила глаза.
– Я не хочу сидеть рядом с тобой, Кейд.
Она посмотрела на Мерседес, которая нервно накручивала на палец локон.
– Сядешь рядом с ним, а то я случайно воткну в него вилку?
Шайнер громко рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но все мы знали – эти слова Слоан сыпали соль на рану Кейда, особенно после стычки с Брентли.
Мерседес бросила на неё грустный взгляд:
– Хорошо, Слоан.
Она села первой, затем Слоан, хотя та вела себя так, будто скорее лизнёт пол, чем окажется рядом с нами. Наконец, двинулась Джемма.
Когда перед ними поставили подносы, Джемма робко подняла на меня глаза:
– С чем тебе помочь, Исайя?
– Ни с чем. Абсолютно ни с чем.
Мои пальцы выстукивали ритм по столешнице так громко, что Джемма опустила на них взгляд. На моих губах заиграла дьявольская ухмылка, и я не смог удержаться от того, чтобы окончательно свернуть с пути учебных тем.
– Стол хороший, не так ли?
Брови Джеммы сдвинулись, а её пухлые губы, на которые я то и дело бросал взгляды, сжались в тонкую ниточку.
– И это то, о чём ты хотел поговорить? О сто…
Её взгляд вновь взметнулся вверх, каштановый хвост взметнулся вслед за движением. Щёки залились румянцем, и я подмигнул – отчего её лицо покраснело ещё сильнее.
– А чем же этот стол хорош? – Вклинилась Мерседес, озираясь на Джемму и на остальных.
Брентли неодобрительно вздохнул, швырнув салфетку на поднос. Я не рассказывал им, чем мы занимались на этом столе, но Брентли не идиот. По тону моего голоса он без сомнения всё понял.
– И в чём же его прелесть, Исайя?
Всё моё тело напряглось, когда леденящий голос Бэйна раздался у меня за спиной. Я медленно поднял голову, оторвав взгляд от смятой салфетки Брентли, и встретился глазами с ним, пока он неспешно ставил стакан апельсинового сока.
– Это то самое место, куда вы с Джеммой сбежали той ночью после... ну, ты знаешь. Или ты её тут и трахнул?
Он что, намекает, что знает о нашей слежке? Меня это не просто задело – взбесило. Грудь сжалась, кулак жестко сомкнулся на столе. Я даже не мог посмотреть в лицо Джемме – не хотел видеть тот стыд и унижение, что наверняка читались в её глазах. Это лишь подлило бы масла в огонь ярости, кипевшей во мне.
Да и не хотел, чтобы она видела вспыхнувшую во мне звериную злость. Бунтари её точно ощутили. Да что там – вся школа, зная мою репутацию, замерла в ожидании, когда я вцеплюсь Бэйну в глотку и швырну его об пол.
Мы с Бэйном никогда не сходились в физическом противостоянии и единственной причиной тому были отцовские запреты. Но сейчас, услышав, как его язык смакует имя Джеммы, я погрузился во тьму.
Возможно, всё смешалось в голове из–за его прошлых угроз, той фотографии в его комнате и новых фактов о ней, исковеркивавших моё восприятие. Но, как бы то ни было, я был готов швырнуть его через всю гребаную столовую. Понятия «последствия» больше не существовало – я щелчком пальцев изгнал его из сознания.
На мгновение в голове мелькнула мать. Вспомнил, как отец однажды уронил бдительность, что вызвало цепь боли и отчаяния. Вспомнил, как такой же ублюдок, как он, посмел причинить вред женщине, которую он якобы любил. Они недооценили его чувства, но это не остановило отца от мести. В его мире предательство было нерушимым табу.
Но пусть никто не сомневается: хоть мы и связаны кровью, я не потерплю, чтобы кто–то третировал Джемму. Дело не в том, что Бэйн бросает вызов мне на глазах у всей Святой Марии, а в том, что он смеет касаться её.
