ПРАЧКИ Девять прачек на том берегу Замахали беззвучно валками, И понять я никак не могу, Что у прачек случилось с руками. Девять прачек полощут белье. Состязание света и звука В мое детство, в мое бытие Ворвалось как большая наука. Это я там стоял, ошалев От внезапной догадки-прозренья, И навек отделил я напев От заметного миру движенья. 1970
* * * И мне на плече не сдержать Немыслимый груз поражений. Как ты, я люблю уезжать И не люблю возвращений. 1970 * * * Три снежинки, три снежинки в вышине — Вот и все, что прикоснулось бы ко мне, По закону тяжести небесной и земной Медленно раскачиваясь надо мной, Если б кончился сегодняшний мой путь, Мог бы я снежинками блеснуть. 1970 * * * Хранитель языка — Отнюдь не небожитель, И каждая строка Нуждается в защите. Нуждается в тепле И в меховой одежде, В некрашеном столе И пламенной надежде. Притом добро тепла Тепла добра важнее. В борьбе добра и зла Наш аргумент сильнее. 1971 * * * Острием моей дощечки Я писал пред светом печки, Пред единственным светцом, Я заглаживал ошибки Той же досточкой негибкой, Но зато тупым концом. (1971–1973) * * * Пусть лежит на столе, Недоступная переводу, Не желая звучать на чужом языке, В холод речи чужой оступаться, как в воду, Чуть не в каждой душевной строке. Тайны речи твоей пусть никто не раскроет, Мастерство! Колдовство! Волшебство! Пусть героя скорей под горою зароют: Естество превратят в вещество. Не по признаку эсхатологии Всевозможнейших Страшных Судов — Пусть уходит ручьем по забытой дороге: Как ручей, без речей и цветов. Пусть изучат узор человеческой ткани, Попадающей под микроскоп, Где дыханье тритон сохраняет веками Средь глубоких ущелий и троп. 1972 * * * Как Бетховен, цветными мелками Набиваю карман по утрам, Оглушенными бурей стихами Исповедуюсь истово сам. И в моей разговорной тетради Место есть для немногих страниц, Там, где чуда поэзии ради Ждут явленья людей, а не птиц. Я пойму тебя по намеку, По обмолвке на стертой строке, Я твой замысел вижу глубокий По упорству в дрожащей руке. Дошепчи, доскажи, мой товарищ, Допиши, что хотел, до конца Черным углем таежных пожарищ При лучине любого светца. Чтоб, отбросив гусиные перья, Обнажить свою высшую суть И в открытые двери доверья Осторожно, но твердо шагнуть. Как Бетховен, цветными мелками Набиваю карман по утрам. Раскаленными угольками Они светятся по ночам. 1972 * * * Уступаю дорогу цветам, Что шагают за мной по пятам, Настигают в любом краю, В преисподней или в раю. Пусть цветы защищают меня От превратностей каждого дня. Как растительный тонкий покров, Состоящий из мхов и цветов, Как растительный тонкий покров, Я к ответу за землю готов. И цветов разукрашенный щит Мне надежней любых защит В светлом царстве растений, где я — Тоже чей-то отряд и семья. На полях у цветов полевых Замечанья оставил мой стих. 1972 * * * Стихи — это боль и защита от боли, И — если возможно! — игра. Бубенчики пляшут зимой в чистом поле, На кончике пляшут пера. Стихи — это боль и целительный пластырь, Каким утишается боль, Каким утешает мгновенно лекарство — Его чудодейственна роль. Стихи — это боль, это скорая помощь, Чужие, свои — все равно, Аптекарь шагает от дома до дома, Под каждое ходит окно. Стихи — это тот дополнительный градус Любых человечьих страстей, Каким накаляется проза на радость Хранителей детских затей. Рецептом ли модным, рецептом старинным Фармакологических книг, Стихи — как таблетка нитроглицерина, Положенная под язык. Среди всевозможных разрывов и бедствий С облаткой дежурит поэт. Стихи — это просто подручное средство, Индивидуальный пакет. |
