И все же Родолфо было легко от сознания того, что отныне трения между ним и Сеньоритой, все недоразумения устранены. Теперь уже вопрос времени, когда будет назначена помолвка.

Правда, реакцию самого барона на подобное развитие событий и он, и Сеньорита ожидали с тревогой...

— Я не совсем понимаю, сеньор Эвералдо, что вы имеете в виду. — Доктор Фонтес казался застигнутым врасплох, когда Эвералдо и Коутиньо без предупреждения нанесли ему визит. — Может, вы хотите сказать, что мой сын Рикардо послал Жусто на вашу фазенду, чтобы завербовать ваших отпущенных на волю рабов?

— Точно так, вы меня правильно поняли! — Эвералдо кипел от возмущения. — Если бы я не был начеку, десять моих лучших рабов ушли бы, чтобы работать в имении Рикардо! Так что позаботьтесь об этом заранее — иначе мы примем собственные меры!

Доктор Фонтес долго размышлял, можно ли еще было предотвратить конфликт между помещиками Эвералдо и Коутиньо, с одной стороны, и его сыном Рикардо — с другой. Но он пришел к заключению, что владельцам плантаций и помещикам придется смириться еще со многими новациями. В конечном счете он попросил своего сына Рикардо сообщить Эвералдо и Коутиньо, что он не оспаривает у них ни одного из рабов, но что отныне это свободные люди, могущие сами решать, где они в будущем хотят работать. Им, как помещикам, придется смириться с этим фактом.

— Я бы не ушел, не попрощавшись с тобой! — заверил Джимас Жулиану, когда та навестила его в доме священника, где он скрывался. Их взгляды встретились и не могли разминуться друг с другом.

— Ты можешь взять все, потому что я люблю тебя, — шептала Жулиана, — я бы умерла, если бы ты ушел, не взяв меня с собой!

— Тебя с собой? — спросил удивленно Джимас. — Это было бы безумием, Жулиана. Я люблю тебя, как не любил еще никого на свете! Если ты пойдешь вместе со мной, то возьмешь у меня всю мою силу, а этого я допустить не могу, понимаешь? — Выражение лица Жулианы говорило, что до нее не доходил смысл сказанного Джимасом. — Я не имею права быть слабым, у меня есть задание, — продолжал он свои объяснения, — а теперь, я прошу тебя, уходи, забудь меня...

— Джимас! — испуганно воскликнула Жулиана.

— Меня зовут не Джимас, мое имя — Рафаэл. — Лицо его, когда он говорил это, приняло невыразимо грустное выражение, показывавшее внутреннюю борьбу чувств. — Я не хочу тебя больше видеть! Уходи, Жулиана, ради Бога, уходи!

— Нет, я останусь с тобой! — Жулиана не подозревала, что в эту минуту переживал Джимас.

— Мне еще яснее сказать тебе? — теперь в его голосе звучал гнев. — Как ты думаешь, сколько я еще могу противостоять тебе? Твой дед не хочет, чтобы повторилась история, подобная той, что произошла с твоей матерью. Прошу тебя, уходи, пожалуйста. — Только теперь до Жулианы дошел смысл его слов, и она разрыдалась.

— Ты не любишь меня, да? Но ведь ты только что сказал, что любишь...

— Нет, я не люблю тебя. Я только хотел соблазнить тебя, но не решился. Может, теперь ты меня лучше понимаешь?

Никогда прежде не страдал так Джимас оттого, что не мог сказать правду. Но что ему оставалось делать? Он не хотел втягивать Жулиану в свои замыслы, замешенные на ненависти и отмщении...

Не только Жулиане объявил Джимас о разрыве их отношений. Он сказал также Аугусто, что не считает себя достойным любви такой девушки, как его внучка. Джимас опасался, что он может принести ей несчастье. В конце концов он не только убежденный республиканец и поборник освобождения рабов, но, что еще хуже, его заключали в тюрьму как сбежавшего раба. Такое прошлое будет всегда бросать тень на будущее его и Жулианы. Аугусто слишком хорошо знал, как прав был Джимас. К тому же прошло бы немало времени, пока Джимас смог бы вернуться в Араруну. Слишком долгое для молодой любви, предполагал Аугусто.

— Вот, значит, как здесь, в господском доме... — Слепой Фулженсио еще никогда не переступал порога дома барона и ощупью пробирался по роскошно обставленным помещениям. — Даже запах другой. Неудивительно, что Аделайде, перебравшись сюда, забыла моего брата Жустиньо.

Поначалу Жустиньо был скептически настроен, узнав, что его слепого брата Фулженсио взяли в дом барона. Но чем больше он над этим размышлял, тем больше нравилось ему это решение, ибо теперь Фулженсио станет недосягаем для надсмотрщика Бруно.

Сеньорита тоже была рада, что Фулженсио покинул мрачную сензалу рабов и жил теперь с домашними слугами в господском доме. Она благодарила отца, чье милосердие ее удивляло. Так как полковник Феррейра явно выказал человеческие порывы души, понемногу его дочь проникалась все большим доверием к нему. Она даже сказала ему, что Джимас освобожден Черным Всадником, и попросила его в дальнейшем не преследовать Джимаса, ибо он не является Черным Всадником...

Аделайде, служанка Сеньориты, Скоро тоже прониклась доверием к Фулженсио и посвятила его в тайну: она чувствует, что Жустиньо из сензалы рабов звал ее.

— Он сделал для тебя колдовское зелье, — пояснил Фулженсио, — чтобы ты никогда не забывала про его любовь.

Но Аделайде знала, что даже с колдовскими чарами Жустиньо не добьется ее.

— Я пропал, мама! — Рикардо чувствовал себя отвратительно. Очнувшись от кошмарного сна, он посетовал донне Инес на свои невзгоды. Донна Инес невозмутимо ответила:

— Не говори чепухи, сын мой, ты всегда думаешь, что пропал, а потом...

Однако на этот раз Рикардо был сам не свой. Он снова видел во сне желанную баронессу: Рикардо еще отдавался сладострастным наслаждениям с ней в своих фантазиях, как вдруг, совсем внезапно, словно удар молнии, его настигла жестокая месть барона. Весь в поту, он с трудом очнулся от этого кошмара...

— Думай о лошадях, которых ты собираешься разводить на своей фазенде! — посоветовала ему мать. — Это отвлечет тебя.

Отец Жозе вынужден был сообщить сыну Коутиньо, Жозе, горькую правду: он не сможет жениться на Аделайде без разрешения своего отца. Почти в это же время барон сообщил прекрасной рабыне Аделайде, что, если Сеньорита не будет возражать, он мог бы теперь продать ее Жозе. Вскоре после этого барон и Жозе Коутиньо встретились и заключили соглашение об этом, и Жозе пригласил барона на свою и Аделайде свадьбу. Барон дал согласие при условии, что на ней в качестве гостя будет присутствовать и отец Жозе.

Новость о том, что Аделайде продана, чтобы выйти замуж и стать дамой общества, распространилась в Араруне, как огонь в бикфордовом шнуре. А в сензале рабов сидел Жустиньо и заливался горькими слезами отчаяния.

— Простите мне мою откровенность, но я никогда не симпатизировал священникам, — признался Джимас удивленному отцу Жозе, хотя тот с момента его побега из сензалы рабов барона мужественно стоял на его стороне и укрывал в своем доме. — Я всегда верил только в справедливость и свободу, то есть вещи, которые церковь не трогают, раз она обхаживает рабовладельцев и принимает от них пожертвования...

Отец Жозе откашлялся, разговор был для него неприятен.

— Сын мой, к сожалению, церковь нуждается в великодушии таких людей, чтобы жить...

Джимас дал понять, что не удовлетворен таким ответом:

— А я считаю, церковь прочнее была бы в сердцах всех людей, если бы не всегда склонялась в сторону богатых и власть имущих.

— Джимас, — вздохнул священник, — мне с каждым разом все труднее говорить с вами.

Оба помолчали. Затем Джимас попросил:

— Отец Жозе, я хотел бы исповедаться.

Священник был явно застигнут врасплох. Он не ожидал услышать подобную просьбу.

— Не понимаю вас. Только что вы сказали, что не верите церкви и священникам...

— Я доверяю вам как человеку, — сказал Джимас, — и хотя бы кто-то один должен знать правду, потому что я не знаю, что со мной будет, если...

Исповедь Джимаса поразила слугу Божьего...