Красивая рабыня Аделайде в качестве личной служанки Сеньориты перебралась в господский дом, и теперь не только Жустиньо стало ясно, что сердце ее все больше отдалялось от него.

Несмотря на убийство Онорио, у него появился соперник. Это был барон, который тоже обратил внимание на симпатичную молодую рабыню, которая, находясь в господском доме, постоянно была рядом с ним. Хотя Аделайде с помощью лести удалось добиться отмены наказания для Жустиньо, она не знала, чем обернется для нее со временем повышенное внимание барона.

Донна Кандида была уязвлена, узнав о неожиданном великодушии своего супруга, проявленном к молодой, смазливой служанке.

Джимас, напротив, как и прежде, пользовался недоверием барона и комиссара Антеро. Казалось, не будет конца толкам и сплетням вокруг подлинности его свидетельства об освобождении; это пробудило интерес к нему со стороны Сеньориты. Она захотела узнать, не он ли был таинственным всадником, при мысли о котором сердце ее билось учащенно.

Приготовления к большому балу по случаю помолвки на длительное время приковали к себе умы и души жителей Араруны и окрестностей, особенно представительниц прекрасного пола. Уже задолго до назначенного срока шляпницы и портные были завалены заказами. Молодые девушки и пожилые матроны часами проводили время у зеркала, примеряя наряды, — то была генеральная репетиция торжественного выхода в свет.

Жулиана давала Анне уроки танцев, готовя ее к предстоящему испытанию на светскость.

Вся Араруна радовалась предстоящему шумному веселью. Мануэл Тейшейра распорядился выставить на столы все, что могли предоставить кухня и погреба, и каждое помещение было залито торжественным светом десятков свечей. Вскоре главный зал стал заполняться празднично одетыми гостями. Они ели, танцевали или, с хрустальными бокалами в руках, углублялись в разговоры либо прохаживались взад и вперед. Все ждали прибытия Анны — и великого момента снятия вуали! Однако гармоничная картина праздника была обманчива. Задиристость и зависть вскоре нашли свою жертву.

С согласия барона Сеньорита привела с собой на бал девушку-рабыню, мулатку Аделайде! Это вызвало повышенное внимание, особенно у мужчин, преимущественно молодых. Что касается женщин, то, наполненные ревностными чувствами, они вынуждены были признаться, что девушка превосходила их всех по красоте и привлекательности, за исключением, возможно, Сеньориты и Анны, которая, правда, все еще скрывала свое лицо под вуалью и тем самым была как бы вне конкуренции.

— Замолчи, Рикардо, над тобой уже смеются! — вынужден был крикнуть Родолфо своему бестолковому брату, призывая его к порядку.

Однако вскоре все перевесило почти единодушное возмущение гостей: мулатка и рабыня на балу граждан Араруны! Какое неслыханное нарушение приличий!

Сеньорита была странным образом заинтригована Джимасом, в то время как барон и Мартиньо его появление здесь посчитали неуместным.

— Он является на бал, одетый как пижон! — съязвил Мартиньо. — Не лучше ли будет, если мы потребуем от него удалиться? В конце концов он всего-навсего отпущенный раб!

— В таком случае, сеньор Мартиньо, — обратилась к нему Сеньорита, — не пожелаете ли вы, чтобы и Аделаиде, моя служанка, тоже покинула праздник?

Мартиньо сообразил, что зашел слишком далеко, и попытался спасти то, что еще можно было спасти:

— Ваша служанка — украшение праздника, Сеньорита, так же, как и вы!

— Ах, так? — Сеньорита преувеличенно широко улыбнулась ему.

— Это не наше торжество, сеньор Мартиньо. — Барон тоже счел нужным поправить неудачливого помещика, чтобы продемонстрировать дочери свое великодушие. — В конечном счете Мануэл Тейшейра приглашает, кого захочет.

Приближался торжественный момент. Донна Нина еще раз вознесла к небу короткую молитву. «Боже, прости мне мои грехи и ты, святая Рита, тоже...» Анна решительно сорвала вуаль с лица... Впервые дочь хозяина лавки и питейного заведения публично открыла свое лицо. И какое чудесное!

Сразу же мечты дюжины молодых людей Араруны обрели реальные очертания. Анна оставила далеко позади себя всех конкуренток, ее чистое, без единого изъяна лицо излучало долго скрывавшуюся от взоров людских прелесть. Все присутствующие восторгались ее красотой.

Первый танец Анна обещала Родолфо. За ним в длинную очередь выстроились Марио, Жозе, Ренато и Вилья — последние ничуть не жалели, что покинули столицу ради этого праздника.

Когда Родолфо бережно передал виновницу торжества следующему кавалеру, он тут же направился к Сеньорите, чтобы попросить у нее танец. Но она, взглянув мимо него, пошла танцевать с Жозе, сыном Коутиньо.

Поздним вечером, когда большинство танцоров уже утомились и, рассевшись на стульях и скамьях, искали другие формы развлечений и времяпрепровождения, Аугусто пришла в голову коварная идея. Он уже сильно нагрузился вином и теперь просил Джимаса почитать стихи. Недолго раздумывая, тот выбрал несколько стихотворений Кастро Алвеса, но прежде произнес вступительную речь.

— Я прочту вам лирическое стихотворение Кастро Алвеса, поэта рабов, чей голос умер вместе с ним и в то же время слышен сейчас по всей стране. Эти стихи я прочту в честь нашего гостеприимного хозяина, который так хорошо принял нас в своем доме... и в честь одной женщины... — он выговорил последние слова почти печальным тоном, — которая — уже много лет прошло с той поры — зачала внебрачного ребенка... — в голосе его послышались обличительные нотки: — в сензале рабов на одной из фазенд этой местности. С этим внебрачным ребенком она была позднее продана! — Он помолчал. В зале царила мертвая тишина. — Потом она была продана во второй раз, но уже без сына, как будто оба были животными!

Доктор Фонтес почувствовал приближение катастрофы и попытался остановить Джимаса, попросить прервать свое выступление, но Родолфо удержал отца:

— Оставь его, папа!

— Я заставлю его замолчать, господин барон! — вызвался Мартиньо, после того как полковник возмутился по поводу происходящего у всех на глазах неслыханного действа.

— Но это же всего-навсего стихи, господа! — иронически произнесла Сеньорита.

Джимас перешел непосредственно к поэзии.

— Стихотворение называется «Трагедия в сензале». Это история рабыни, которая лишается рассудка, когда господин вырывает из ее рук только что родившегося сына, чтобы продать его.

Присутствовавшие гости напряженно ждали, что последует дальше.

— Рафаэл! — почти неслышно проговорила Сеньорита. — Бог мой, это же он! — Она узнала в Джимасе друга детства. К счастью, ее слова были столь тихими, что никто не обратил на них внимания. Джимас продолжал читать:

Мощные строки поэта будто оглушили на какое-то время консерваторов-землевладельцев и противников освобождения рабов. Барон опомнился первым.

— Это наглость! — выкрикнул он из середины зала. — Уйдем отсюда! Мы уходим! Пошли!

Возмущение охватило и других присутствующих, зал бушевал.