Кем, собственно, был этот Джимас, новый единомышленник Аугусто? Не прошло и дня, как служащие барона уже стояли на ушах, задавая повсюду массу вопросов и собирая ответы и справки. Чуть позднее Джимас получил официальное приглашение немедля явиться в местное отделение полиции. Чин, посланный комиссаром и вручивший журналисту предписание о явке, не оставлял ему выбора.

Джимас был готов к неприятностям, так как знал, что его статья крайне разозлит местную власть. Но то, что его сразу же пригласят на официальный допрос в комиссариат, было для него неожиданностью.

Комиссар Антеро и не думал скрывать, чьи интересы он представляет. Он указал Джимасу место на низком, очень жестком стуле перед своим широким письменным столом и посматривал на него сверху вниз как на несчастного грешника.

— Мне кажется, молодой человек, что вам незнакомы законы и обычаи этой местности, — заявил он Джимасу внешне дружески и полистал документы, которые он у него потребовал. — Итак, у вас высшее образование, вы настоящий бакалавр, с дипломом. Скажите, молодой человек, вы бакалавр чего? Какой у вас диплом?

— Да всего понемногу: врач, философ, поэт, сумасшедший, — пытался отшутиться Джимас. — Короче говоря, я — журналист! А вы надсмотрщик за рабами, послушный своему хозяину. Вместо того чтобы расследовать случай, о котором пишется в статье, вы предпочитаете просто изолировать репортера...

Антеро враждебно воспринял слова молодого человека. Джимас продолжал шутить, не догадываясь о нависающей над ним опасности и о том, что своими шутками Он только усугубляет свое положение.

— Вы не кто иной, как надсмотрщик за рабами. Тогда поступайте так, словно я один из них, выполняйте ваш долг — арестуйте меня!

Подобной наглости комиссар стерпеть не мог, он стоял в полный рост перед Джимасом.

— У меня тоже есть диплом, такой, на котором основана моя карьера. И в этом дипломе сказано: для республиканцев у нас в Араруне места нет, и наши рабы должны оставаться рабами! Вы слишком много на себя берете, сеньор Джимас, мое терпение не беспредельно. — Тут он извлек один из документов журналиста, приведший его в смешливое настроение: — Смотри-ка, свидетельство об освобождении! Значит, вы были рабом...

— Вы умалчиваете о главном! Эта бумага свидетельствует, что я — свободный гражданин!

— Раб! — повторил комиссар Антеро с ухмылкой, не предвещавшей ничего хорошего, и задержал Джимаса.

Комиссар искал повод арестовать Джимаса, и случай вскоре представился. Родолфо Фонтес пришел в полицейский участок, чтобы предложить Джимасу свою помощь, но тот отказался. Они поспорили, и тут Джимас совершил ошибку, которая дорого обошлась ему, — в присутствии комиссара он бросил в лицо доктору:

— Вы услужливый подручный барона!

Таким образом, Родолфо вынужден был согласиться с тем, что комиссар получил основание заключить Джимаса в тюрьму — за оскорбление должностного лица.

В продымленном зале питейного заведения Мануэла Тейшейры сидели землевладельцы Эвералдо, Коутиньо, Мартииьо и Медейро и праздновали арест Джимаса, одного из самых яростных их противников.

— Правильно, так и надо этому пачкуну, — горячился Мартиньо. — Его следует без всяких церемоний вышвырнуть из города!

В это время в зал вошел барон, хотя, как правило, он редко посещал заведение. Хозяин поспешил первым приветствовать гостя.

— Для меня большая честь принимать господина барона в моем скромном заведении, — сказал он и размашисто поклонился.

Барон был в плохом настроении.

— Закройте рот! — напустился он на Тейшейру и присоединился к компании помещиков, среди которых был и Коутиньо.

Не прошло и пяти минут, как они вновь затронули в разговоре наболевшую тему. То, что Коутиньо отпустил своих рабов, не могло остаться без комментариев.

— Это вопрос свободного мышления, — отстаивал свою правоту Коутиньо.

Мартиньо был другого мнения:

— Пойти на такое предательство! Этим вы открыли дверь в хлев, Коутиньо! Негры побегут, как зачумленное стадо коров!

— Не будьте столь пессимистичны, господа! — Коутиньо вынул из кармана пиджака лист бумаги. — Разрешите мне в качестве пояснения прочитать вам письмо моего сына Жозе из столицы, где он учится. — Коутиньо развернул письмо и откашлялся. — Оно кое-что прояснит.

Он начал читать:

— Не имеет смысла загораживать солнце решетом. Вспомните поговорку, что самый безнадежный слепой тот, кто не хочет видеть. Не становитесь на пути прогресса, отец, откройте глаза, пока еще есть время! Рано или поздно, но движение за отмену рабства достигнет и стен Араруны, несмотря на своенравие и упрямство барона...

Барон заволновался, услыша последние слова. Коутиньо пытался его успокоить:

— Простите ему беспардонность, господин барон. Но действительно, он прав... Вы разрешите, я прочитаю дальше...

— Да, да, продолжайте! — крикнул кто-то из сидящих.

— ...Идея освобождения рабов овладела нацией, как лихорадка. И не только сегодня. На северо-востоке и в штате Сиара практически не осталось рабов. Аболиционисты, идеи которых сегодня распространяются по всей стране, выкупают негров и отпускают их на свободу. То же происходит в Рио-де-Жанейро и даже в Сан-Паулу. Волна катится на нас, и остановить ее невозможно...

— Но сюда она не достанет! — раздался чей-то крик.

— ...При дворе короля уже немало сторонников освобождения рабов, — продолжал читать Коутиньо. — Они прожужжали ему уши о необходимости избавить Бразилию от этого позорного пятна. Кастро Алвес стал национальным поэтом, и критики из интеллектуалов строчат как одержимые статьи о его стихах. Наш факультет за одну ночь превратился в оплот освобождения рабов. Сыновья землевладельцев из Сан-Паулу, заплатившие отцовским кофе за свои наряды и занятия, стали заправскими уличными ораторами...

Коутиньо оглядел сидящих. Никто не проронил ни слова.

— Будь я его отцом, я лишил бы его карманных денег! — прозвучал чей-то возглас.

— Читайте дальше! — потребовал барон у Коутиньо. Тот поднес бумагу к глазам и продолжал:

— По всем этим причинам я осмеливаюсь, дорогой отец, дать вам совет: отпустите наших рабов! Поманите их свободой и оставьте их дальше работать на кофейных плантациях, но уже в качестве свободных людей, иначе урожай на кустах кофе сгниет. Вспомните старую поговорку: лучше кольцо потерять, чем палец.

Коутиньо закончил чтение и оглядел присутствующих:

— Я надеюсь, теперь вы понимаете, господа, мои намерения!

— И на основании этого письма вы освободили своих рабов? — иронично осведомился барон.

Коутиньо кивнул:

— Лучше раньше, чем позже.

Родолфо Фонтесу стоило большого труда убедить барона в том, что Джимас в тюрьме мало чем полезен для помещиков.

Ведь таким образом очень скоро презренного нарушителя закона можно превратить себе на беду в мученика движения за отмену рабства. Поразмыслив, барон склонился к такому же выводу. Он поразился глубоко осмысленному и холодно-расчетливому подходу Родолфо и в конце концов распорядился, чтобы Джимаса выпустили из тюрьмы.

Джимас был рад вырваться из заключения, но он не мог действовать вопреки своему внутреннему глубокому убеждению. К тому же недостойное обращение со стороны комиссара подогрело в нем ненависть, которую он с трудом сдерживал. Он испытывал ненависть к обществу богачей, помещиков и рабовладельцев, к порядку при котором он страдал, еще будучи ребенком. Джимас встал за конторку и начал писать новую статью, в которой прямо обвинял барона в ослеплении раба Фулженсио.

С сожалением Аугусто был вынужден сообщить Джимасу, что его новая статья не может быть напечатана.

— В данном случае во внимание принимаются только факты! — объяснял он молодому журналисту. — Будет трудно, если совсем не невозможно, доказать это. Мне жаль! Ты, очевидно, не знаешь, с кем имеешь дело.

— Нет, я знаю, сеньор Аугусто, — заверил Джимас. — Но вы можете быть спокойны. Ни за что на свете я не хочу, чтобы пострадали вы и ваша газета!