— Отец родной, благослови! Все плохо. Болезнь вернулась. Я же ей тогда сказала: «Это Бог тебя исцелил». А она мне: «При чем тут Бог?! Мне таблетки помогли!» — «Мама, тебе дали время на покаяние, спеши, ты уже старый человек». — «Спасибо, дочка, что напомнила. Кстати, у меня скоро день рождения. Будем праздновать и веселиться!»

И такой праздник отгрохала! Мясо и прочие дела — это ладно, но пляшущие немощные старики в дни Великого поста… Ой, отец, я думала, не переживу.

Потом резкое ухудшение общего состояния и опухоль в почке размером с куриное яйцо. Это же все за каких-то несколько дней. Хирург сказал, разрезать можно, но уже бесполезно. А она плачет: «Дайте мне тех таблеток, которые помогают». Я прошу: «Мама, от тебя здесь на этаже через одну дверь молельная комната. Послезавтра Благовещение. Пойдем, я запишу тебя на молебен».

Не соглашается. А у самой ужас в глазах, и, словно мантру, повторяет одну и ту же фразу: «Я с Гагариным за одним столом сидела! Дайте мне таблеток!»

Конечно, поговорив с Галинкой, я расстроился, и праздничное настроение рухнуло.

— Батюшка, что-то случилось? — это наша Римма Ивановна, москвичка.

Много лет назад, выйдя на пенсию и оставив столицу, она переехала жить к нам в деревню. В Москву теперь наведывается только по необходимости.

Я рассказал ей и о том, как ездил причащать свою двоюродную сестру, и о том, как та чудесным образом исцелилась, и о вернувшейся болезни тоже рассказал. Вспомнил и Ларису Николаевну, рассказ о ее детстве, выпавшем на тяжелые военные годы, и конечно же историю про лошадку.

— Трудно, очень трудно нам, детям войны, довериться Богу. Другое у нас воспитание.

— Как же вы, Римма Ивановна, стали верующей?

— Я видела, как молилась моя мама. Молилась о моем брате, воюющем на фронте, и о моей тринадцатилетней сестре, отказавшейся эвакуироваться из Москвы зимой 1941 года.

— Ой, Римма Ивановна, расскажите, — прошу я мою собеседницу.

— Мой отец был кадровым разведчиком. В 1938 году его направили в Китай. Мы с мамой отправились за ним, а старшие дети остались в Москве. Мне было всего три года. От Кушки переходили границу и двигались дальше с проводниками-уйгурами. Нас и наш багаж везли маленькие горные лошадки. Корзинку со мной приторочили к седлу одного из проводников. В какой-то момент веревка с моей корзинкой развязалась, и я очутилась в горах одна. Мое исчезновение заметили некоторое время спустя. Вернулись, искали и, слава Богу, нашли.

В Москву мы прибыли только в 1943 году, и страданий, что перенесли мои брат и сестра, я не знаю. Это им досталось дежурить на крышах и гасить зажигательные бомбы, работать на заводах, при этом они еще и умудрялись учиться в школе.

В тот год, когда мы вернулись из Китая, брату исполнилось восемнадцать, и он добровольцем ушел на фронт. Помню, как мы его провожали. Мама плакала.

9 мая 1945 года я была в Москве. Утро как утро, самое обычное майское. И вдруг крики: «Победа!», «С Днем Победы!». Мы жили на Чистых прудах, в Потаповском переулке. Армянский, Кривоколенный — это все рядом с нами. Мы выскочили на улицу. Я вижу, как со дворов маленькими струйками народ стекается на бульвар и оттуда спешит на Красную площадь.

Здесь и там открываются окна, и отовсюду звучит одно-единственное, но такое долгожданное слово: «Победа!»

Вот мы на самой Красной площади. Здесь настоящее народное гуляние. Слышно, как играют гармошки, баяны и диковинные тогда трофейные аккордеоны. Всюду ликующие люди высоко в небо подбрасывают фронтовиков с орденами на груди.

Я смотрела на то, как их подбрасывают, и все думала: а как не поймают, что тогда?

Начался праздничный салют. Не помню, в какой момент, но вся земля задрожала, а от оглушительных криков «Победа!» содрогался воздух. Один-единственный раз в своей жизни я видела еще одно подобное всеобщее ликование. В день, когда страна узнала о полете в космос Юрия Алексеевича Гагарина.

Я шла по улицам моего города, города-победителя, и дышала таким непривычным мне воздухом радости. Ноги словно пружинили, отталкиваясь от асфальта, в моей походке чувствовалась уверенность в завтрашнем дне.

Все, все теперь переменится, брат Сережа вернется, и мама перестанет всякий раз со страхом спешить на стук почтальона. Сестра поступит в университет, а я буду продолжать учиться в школе.

И всех нас впереди ждет удивительная, необыкновенная жизнь, полная свершений, радости и надежд.

— Почему я от них ушла? Потому что все, не могу я так больше. Не выдерживаю, когда людей до такой степени унижают. Меня не трогали, жалко маленьких людей.

Я когда вижу все это, задаюсь вопросом. Сегодня да, может, ты и на коне. А завтра, что с тобой будет завтра? Почему они об этом не думают? Молодые, сильные, со связями. Сегодня вы молодые, сегодня вы сильные, а завтра? По-вашему, что же, будем жить, как в дикой природе? Пусть выживает сильнейший?

Мне человек один рассказывал. Из наших, верующих. Говорит, у них на автобазе живет ворона. Обыкновенная ворона, только она летать не может, мальчишки из рогатки ее подстрелили. Вот она и ходит по автобазе среди работяг, а те ее подкармливают.

Бросят перед ней на асфальт кусочек хлеба или куриную кожицу. Не берет. Пока не отвернешься. Боится, наверно. Люди жалеют несчастную птицу и не обижают, а вот от своих сородичей-ворон ей достается. Дождутся, когда людей вокруг нет, налетят внезапно и давай клевать бедолагу. И думаешь, одна стая, а, подишь ты, неудачников нигде не любят.

Это я к тому, что, когда ты наверху, тебе все улыбаются, но стоит только упасть, и все, никто из прежних друзей руки тебе не подаст. Побегут, словно от зачумленного, боясь заразиться твоей бедою.

Преуспевающая молодая бизнес-вумен, богатый муж и двое детей. Девчонке всего двадцать девять, а ей и мечтать уже не о чем, у нее все есть. Захотелось властью потешиться. Вот и приехала к нам из Москвы руководить коллективом.

Для начала, собрав народ, она предъявила разработанную ею систему взысканий. Люди вздохнули и пошли работать. Директриса на нас словно опыты ставила. Штрафовала почем зря. Цеплялась к любой мелочи. Человек месяц отработает, придет к кассе, а получать ему нечего. Уйти? Он бы и рад, да только некуда.

Я на производстве числилась главным технологом. Людей обижали, а они шли ко мне просить защиты. Знали, что я верующая, бываю в храме, потому и шли.

Я действительно поговорила с Красовской. Высказала все, что о ней думаю: что нельзя вести себя так с людьми, нельзя обижать и унижать, в конце концов, у всех дети, кредиты, семейные проблемы. Напомнила о милосердии.

Та слушала меня с нескрываемым удивлением, потом спросила:

— Почему вы, жена столь значительного человека, заступаетесь за каких-то людишек? Зачем вам эти неудачники? Будто вы не знаете, что мир делится на господ и на рабов и что каждый должен знать свое место. Рабы обязаны бояться господ. И пожалуйста, больше этого вопроса не поднимайте.

От Красовской моя знакомая отправилась в отдел кадров и написала заявление об уходе.

Прошло года два после того разговора, и я вновь услышал это имя — Красовская. Стоял на остановке, ждал автобус и невольно подслушал разговор двух женщин.

— Слышала, Красовскую уволили? Да. Выгнали с треском. Но этого мало, ее еще и муж бросил. Представляешь? Так ей и надо.

Не скрою, после того как я впервые услышал о Красовской, о ее методах руководства подчиненными, мне было интересно, как дальше сложится судьба этой, по сути, еще совсем молодой женщины. Куда заведет ее такая жизненная философия?

Я никогда ее не видел, зато не раз слышал, как по-разному, кто с ненавистью, кто с обожанием, произносили это имя. И вот такое неожиданное известие.

Конечно, хотелось понять причину столь резкого поворота в ее судьбе. Только причина могла быть очень личного свойства, и узнать о ней у меня вряд ли бы получилось.