Кстати, эту традицию ночного крестного хода на Рождество вокруг села застал еще и маленький Витя. Вместе с братом они носили в ведре свечу, а за ними шли человек пятнадцать женщин все с той же иконой святой Варвары — наверно, потому, что эта икона была единственной сохранившейся после войны святыней в их доме.

— Когда местные власти решили бороться с религиозным дурманом, — продолжал свой рассказ отец Виктор, — они послали участкового разобраться с молитвенниками. К нам пришел наш сосед через дом.

Когда-то бабушка присматривала за всеми соседскими ребятишками, пока их родители работали в поле, участковый и был одним из тех бывших ее воспитанников. Он пришел к нам в дом, сел за стол и принялся было составлять протокол.

— Так, Мария Николаевна, — с важным видом начал милиционер, — до каких пор будете народ смущать вашим Богом? Разве вы не знаете, что Бога нет?

Бабушка в это время терла тряпкой большой казан на печи.

— Что ты сказал?! — встрепенулась старушка. — Бога няма?!! И тэта ты мне говоришь, забыл, поганец, как я тебе… вытирала?!

И тряпкой, что была в ее руке, давай хлестать участкового! Тот, уворачиваясь от ударов, мухой вылетел из хаты.

— Баб Маш, — извиняющимся тоном оправдывался парень, — я что? Я ничего. Это начальство распорядилось, а я ничего, баб Маш, не сердись.

На Пасху бабушка красила яйца, пекла кулич и за три дня до праздника шла пешком в Могилев. Возвращаясь домой, одаривала детей крашенками и куском освященного кулича. Как-то мы с братом расшалились и стали кидать в бабушку пасхальными яйцами, а она села на стул, смотрит на нас и говорит с такой болью: «Што же ж тэта з вас вырастет, хлопчики?»

Дядя Цвиба к этому времени, похоронив мать, женился и работал приемщиком стеклянных бутылок и прочего вторсырья. Отстроил себе большой каменный дом и жил зажиточно. А у нас случилась беда, ночью загорелся дом. Помню, как отец выхватил нас, спящих, из кровати, посадил верхом на коника, ударил того ладонью, и коник помчал вперед, вынося нас с братом на себе из огня. Все сгорело, страшное это дело, пожар. Дядя Цвиба пришел на пепелище и забрал всех нас в свой дом, а сам с женой и недавно родившимся маленьким сыном перебрался жить в баньку. Так этот дом за нами и остался. И вообще он нас никогда не забывал, постоянно помогал деньгами, учил, лечил.

Ты знаешь, батя, мне и воевать пришлось, и в органах служил, сколько смертей повидал, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь умирал, как моя бабушка. Как сейчас помню, 28 февраля, снегу намело видимо-невидимо. Бабушка просыпается утром и объявляет: «Сегодня я умру, собирайте всех родных». Нагрела воды, помылась. «Надо почтальонку, — говорит, — дождаться, пенсию получить. На нее меня и похороните». Дождалась, расписалась за полученные деньги, пошла, легла на кровать и велела всем к ней подойти. «Теперь просите у меня прощения». Мы попросили. «Бог простит, — ответила она, — и меня простите».

Велела пригласить деда Михася, его у нас звали «дьячком». Они вместе с бабушкой ходили по домам петь по покойникам. Тот пришел сразу же с Псалтирью. Потом она подозвала меня и сделала знак, чтобы я к ней наклонился. «Внучек, молись обо мне, я знаю, ты еще батюшкой станешь, только характер тебе надо менять». Перекрестила всех нас и умерла. Вздрогнула так немного, выдохнула — и все.

На похороны непонятно откуда съехалось множество людей. Оказалось, бабушка молилась об очень и очень многих, и в наших местах ее почитали как праведницу.

— Слушай, бать, а твой дядя Цвиба в церковь не ходил, не помнишь?

— Нет, он не ходил, но по-своему веровал, пост держал, в субботу старался не работать, а вот его сын, тот крестился, даже специально для этого ездил в Могилев. У нас там в наших местах немало евреев, и замечаю, что многие потихоньку идут в Православие. Уже даже священников встречал. А вообще, бать, я им даже немного завидую.

— Не понял, это кому ты завидуешь, евреям, что ли?

— Вот именно, им и завидую. Помнишь, как сказано в Евангелии от Иоанна: «И от полноты Его все мы приняли благодать на благодать». По Апостолу, бать, мы с тобой дикая ветвь, привитая к единому корню, их Господь отверг ради нашего спасения, чтобы и нам с тобой хватило места за брачным столом. А теперь вижу, многие из них приходят в Церковь, видать, время такое пришло во исполнение пророчеств.

Из всей когда-то большой бабушкиной семьи осталась только одна ее дочь — мама нашего отца Виктора. Всю жизнь проработала учительницей и в храм не ходила, но доставшийся от матери образ святой Варвары-великомученицы держит на почетном месте над телевизором. Говорит, начала, мол, молиться. Нет уже и дяди Цвибы, смерть разлучила их, всех похоронили на разных кладбищах: кого на православном, кого — на еврейском. Батюшка приезжает к себе на родину и идет служить на дорогие ему могилки. Сперва отправляется к православным и служит на могилках у бабушки, отца, братьев. Потом — к дяде Цвибе, на еврейское, и молится там.

— Бать, — обращается он ко мне, — ты не осуждаешь меня, что я, православный священник, молюсь и там и там?

Я ему отвечаю:

— Ты священник, отец Виктор, и твое дело — молиться, в том числе и о своих близких. А война, брат, такая штука, которая людей разной веры и крови, порой независимо от их желания, соединяет в одну семью и делает родными. Как же тебе не помянуть своего еврейского дядю? Молись, бать, я тебя не осуждаю.

Отец Виктор рассказывает мне о том, как уже было отчаялся найти пропавшие документы, а я вот о чем в этот момент подумал. В Москве служат всего чуть больше тысячи православных священников, один из них заезжает помыть машину на одну из бесчисленных автомоек столицы. По рассеянности он оставляет на спинке стула пакет с важными бумагами, а находит его не кто иной, как заехавший следом за батюшкой на ту же самую мойку раввин, число которых в Москве вообще ничтожно мало. Если бы я был математиком, то даже для интереса высчитал бы вероятность подобного совпадения.

А может, это и не совпадение, может, по молитвам бабушки и дяди Цвибы и произошло это чудо — когда в огромном мегаполисе одного попавшего в большую-большую беду православного батюшку выручил один еврейский раввин?

Новый год — праздник семейный. Во всяком случае, очень многие придерживаются именно такого мнения. Он тоже считал Новый год семейным праздником, хотя жизнь часто складывалась так, что оставалось только мечтать о том, как в этот день они когда-нибудь всей семьей соберутся за одним праздничным столом.

Однажды как раз в новогоднюю ночь ему пришлось вести свой вертолет от Кандагара куда-то в сторону границы с Пакистаном. Тогда он был еще совсем молодым летчиком и носил погоны старшего лейтенанта. Повезло, в ту ночь его ни разу не задело.

В память об Афганистане остались два ордена Красной Звезды. Потом был Чернобыль, и еще один орден, и еще одна маленькая звездочка на погоны.

Новейшая российская история тоже не позволяла особо расслабиться. До срока поседела жена, ожидая мужа из бесконечных командировок на Кавказ… В девяностые годы многие сослуживцы уволились из армии, а он остался. Летать было его призванием, и никем, кроме как летчиком, он себя больше не представлял.

Правда, выше командира эскадрильи он не поднялся, но как классный специалист, получив звание выше штатного расписания, был переведен на должность начальника штаба полка. Начштаба почти не летает, зато и требования к его здоровью не такие строгие, как к здоровью обычных летчиков. Тем более что сердечко все чаще давало о себе знать. Да и должность начштаба более домашняя, что ли. Во всяком случае, в командировки его больше не посылали, и в Новый год он чаще бывал дома.

Пока летал, выросли дети. Он и не заметил, как они стали взрослыми. Сын пошел по стопам отца, в свои неполные тридцать уже был майором и служил на Дальнем Востоке. Дочь вышла замуж, родила внучку Машеньку и жила в соседнем микрорайоне недалеко от родительского дома.