Иду, плачу, молюсь. Больно уж я маму жалела. Сестру тоже жалела, но не так.

Отец Георгий знал, что Александра Серафимовна потом, уже после войны, долгое время не рожала. Может даже, по причине такого трудного детства не получалось у нее с детьми. Наконец, уже в преклонных годах, Господь даровал ей сына. Сын появился, а кормилец, тот был много старше Александры Серафимовны, фронтовик, вскорости сам преставился. Растила сыночка одна. Хороший юноша вырос, надежный. Мамина гордость и опора на старости лет.

Сам, без чьих-то советов, пришел к вере в Бога и даже поступил учиться в Москву в Богословский институт. Работал электриком, однажды их бригада отправилась на ликвидацию аварии. Больше Александра Серафимовна живым его не видела.

— Мечтала, батюшкой станет. Внуков мне нарожают, а я бы им с матушкой помогала.

После похорон легла на диван и лежу, сил нет подняться. Сама себя видела воздушным шариком. Его прокололи, а он, вместо того чтобы лопнуть, сдулся. В тряпочку превратился и лежит. Так и я, день пролежала, другой, пятый.

Потом говорю себе: все, хватит лежать. Вставай и иди к детям. Без них тебе не выжить. Наверно, закалка моя военная не дала мне тогда самой умереть.

Взяли меня в детский дом ночным дежурным. Зарплата, конечно, там крошечная, но не в деньгах суть, я ведь ветеран трудового фронта, всю жизнь на севере прожила, пенсия у меня приличная. Деньги у меня есть, у меня внуков нет.

Отец Георгий знает, в детском доме ребятишки бедовые, многие на них жалуются.

— А я им сразу сказала. Я такая же, как вы. Вы одинокие, и я одинокая. Давайте так: я вас буду любить, а вы меня. И они согласились. Только я им одно-единственное поставила условие — никогда не ругаться матом.

— И что же, послушались?

— Во всяком случае, при мне не ругаются. Они ведь почему бедовые? Из-за нелюбви, батюшка. Ребенку мама нужна, а ее нет. Ему говорят: твоя мама тебя бросила и ушла, а он не верит. Говорит, это неправда. «Моя мама самая хорошая, и она меня любит». Все как один так говорят.

Я на работе-то почти не сплю, годы уже такие, может, и хотелось бы прикорнуть, а не получается.

Приляжешь на диванчике, слышишь: идет. А у меня дверь нараспашку. Заглянет к тебе:

— Баб Шура, ты не спишь?

— Нет, голубчик, заходи.

Сядет рядом, прижмется.

— Баб Шура, а хочешь, я тебе мамку мою покажу?

Это у них уже самая высшая степень доверия. Маму показать.

— Конечно, показывай, — говорю.

— А ты никому не расскажешь?

— Да Бог с тобой, кому же я стану рассказывать?

— Тогда гляди. — И протянет мне фотографию, вырезанную из какого-нибудь журнала, наподобие «Телепрограммы на неделю». Там часто печатают репортажи из жизни известных актеров. И фотографий много. — Вот, баб Шура, видишь, какая она у меня красивая? А какой у нас с ней замечательный дом! С бассейном. Просто ее заколдовал злой колдун, и она обо мне забыла. Но она все равно меня любит. Я, когда вырасту, обязательно ее найду. Обязательно. Поцелую ее, и она меня вспомнит.

Так и сидим обнявшись, одну ночь с одним, в следующую, глядишь, другой подойдет. А то ляжет и заснет рядом со мною, особенно если он еще маленький.

Ладно, пойду я, батюшка. Подремлю маленько, и в ночь на работу.

Она берется за ручку тележки с колесиками, намереваясь катить ее дальше к подъезду. В тележке сумка с несколькими пятилитровыми канистрами, наполненными водой из родника.

— Александра Серафимовна, давай помогу занести воду к тебе на этаж. Что ты на меня так удивленно смотришь? Я ведь не только батюшка, а еще и мужик, и вполне могу помочь.

Тетя Шура категорически отказывается:

— Вот еще! Старуху нашел! И сама справлюсь. Хватает тележку. Катит за собой. Потом останавливается и кричит вслед отцу Георгию:

— Батюшка, ты это, если помощь понадобится, обращайся! Помогу!

Февраль, первая неделя Великого поста. Вечером в храме темно и тихо, мы специально не включаем электричество. Огоньки от горящих свечей, отражаясь в застекленных киотах, выхватывают из темноты лики святых. Священник заканчивает чтение очередной части покаянного канона преп. Андрея Критского и уходит в алтарь. Начинается великое повечерие.

Люблю эти службы и эти дни первой седмицы Великого поста. Хотя пост продолжается еще несколько недель, но эта какая-то особенная, волнительная и неповторимая. Те, кто приходит в храм помолиться, так и оставляют гореть свечи, зажженные во время чтения канона. И свет от многочисленных огоньков, освящая, выхватывает из темноты храма их лица. В этом свете нет полутонов и не видно выражения глаз, оттого лица кажутся преувеличенно суровыми.

Всякий раз, глядя на них, я пытался вспомнить, кого мне эти лица напоминают. И однажды, совершая крещение, читаю в одной из молитв: «новоизбранного воина Христа Бога нашего», и понимаю: вот оно — «воины»! Точно-точно, мужественные, самоотверженные лица воинов-крестоносцев. Только не тех, кто когда-то с оружием в руках отправлялся отвоевывать древний город Иерусалим, а тех смиренно несущих свой крест, кто, защищая мир от зла, встает на молитву не только о своих, пока еще неразумных чадах и домочадцах, но и «о всех и за вся».

И даже ритмика песнопений великого повечерия напоминает ритм движения отряда на марше. Вслушаешься:

— Господи сил, с нами буди, / иного бо разве Тебе / Помощника в скорбех не имамы, / Господи сил, / помилуй нас…

И вот уже видишь: идет отряд, идет, преодолевая множество духовных преград, идет и сохраняет строй. Эти люди соединены между собой невидимыми духовными связями, и, хотя эти связи невидимы, разорвать их невозможно. Отряд можно разгромить, уничтожить силой, но нельзя заставить его повернуть назад, это выше любых человеческих сил.

На клиросе начинается чтение псалмов, а я в алтаре готовлюсь слушать чтецов и одновременно следить за текстом по богослужебной книге. В этот момент слышу приглушенный голос моей алтарницы:

— Батюшка, вас просят выйти, говорят, очень нужно.

Выхожу и, направляясь к месту исповеди, ищу глазами того, кто меня вызвал. Никого не вижу, только ребенок, девочка лет восьми-девяти. Подхожу, осматриваюсь и слышу детский голосок:

— Батюшка, это я тебя позвала.

В тусклом свете дежурного освещения я и рассмотрел ее, маленькую девочку, одетую в старое, видавшее виды зимнее пальтишко со свалявшимся искусственным воротником.

— Дитя мое, что случилось? Зачем я тебе понадобился?

Девочка еле слышно, буквально шепотом:

— Батюшка, я тебя попросить хочу: дай моей мамке по лбу кадилом.

Я, думая, что ослышался, переспрашиваю.

А ребенок вновь повторяет:

— Батюшка, пожалуйста, дай моей мамке по лбу кадилом.

— Детонька, что ты такое говоришь?! Зачем же мы станем бить твою маму?

— А чтобы не пила больше!

— Эх, девочка, кто ж тебе такое сказал?! Если бы все было так просто, я бы этим только и занимался. Специально бы ходил по поселку и всем нерадивым родителям по их лбам кадилом — и с левой руки, и с правой. Только это, к сожалению, не поможет.

— Меня соседский Ванька научил тебя попросить, у них мамка тоже, говорит, раньше пила, а теперь не пьет.

Видя, что я не соглашаюсь, девочка раскрывает кулачок и протягивает мне скомканную купюру в десять рублей и кричит:

— Батюшка, дай моей мамке по лбу кадилом!

И этот крик прозвучал таким диссонансом с общим настроением молитвенной тишины, царящей в храме, что все, кто были рядом, невольно вздрогнули и повернулись в нашу сторону. Девочка кричала, но не плакала, видимо, все слезы ею уже были выплаканы, и слезам она теперь предпочитала решительные действия. Было понятно, что если не полюбовно, то любым другим способом она все равно заставит батюшку выполнить просимое.