Матушка мельком взглянула на пакетик с детскими прядками, потом на меня, улыбнулась и сказала:

— А я и не подозревала, что ты у меня такой сентиментальный.

Кто-то навязчиво утверждает, будто наша Земля круглая. Спорить не стану. Хотя, по моему мнению, будь она круглой, те из нас, кто находится внизу этого самого шара, во-первых, постоянно бы разгуливали головой вниз, что не очень-то удобно, а во-вторых, в любой момент мы могли бы скатиться с шарика и сорваться вниз, в пустоту.

Великий Галилей — единственный человек, заявлявший обратное, ему я уже было поверил. Тот самый Галилей, еще вчера утверждавший, будто даже сама Земля вращается вокруг Солнца, поразительно быстро отрекся от своих слов. В Риме на суде инквизиции он покаялся и признал свою неправоту. Ему стоило всего-то только взойти на костер, и мы бы ему поверили. Но Галилей отрекся.

Почему он так поступил? Я долго оставался в недоумении, пока однажды не наткнулся на этот диалог между двумя инквизиторами у Бертольда Брехта, исследовавшего тот самый процесс над ученым итальянцем.

«— Практически нам не придется заходить слишком далеко. Он человек плоти. Он немедленно уступит.

— Да, он склонен к земным наслаждениям больше, чем кто-либо другой из известных мне людей. Он и мыслит сластолюбиво».

Что после такого заявления прикажете делать? Правильно, вернуться к прежней точке зрения. Ведь если ты не готов умереть, утверждая высказанную тобою мысль, значит, твоя правда не стоит и выеденного яйца.

И потом, согласитесь, угроза сорваться с Земли и улететь в неизвестность создает дополнительную нервозность, а стрессов в наше время и без того хватает. Так что я стараюсь об этом просто не думать.

А вот о том, что где-то там, на другом конце света, возможно, живет человек одного со мною возраста… Мало того, что он одного со мною возраста, так еще и к жизни его отношение может быть таким же, как у меня. И чувства! Мы похожи с ним внутренне и переживаем схожие чувства. Мы могли бы стать друзьями. Жаль только, что вряд ли мы с ним встретимся, а если и встретимся, то не факт, что узнаем друг друга. И потому обидно.

Вот об этом порой я очень серьезно задумываюсь. Наверно, и глупо под все случайности подводить мысль о закономерности и всюду искать параллели. И тем не менее.

Утро. Время тонкого, нежного сна и вещих сновидений. Те несколько минут, когда у человека формируется настроение на весь грядущий день, мгновения перед тем, как встать именно «с той ноги». Окончательно ты еще не проснулся, но мышление уже работает связно.

В памяти во всех подробностях всплывает вчерашний день. Вчера мы помирились с Олегом. Сколько же лет мы с ним были в ссоре? Двенадцать? Нет, десять. Точно, десять, мы поссорились почти сразу после смерти нашего общего духовника, отца Павла.

Десять лет, целая эпоха. А до того мы дружили, вместе искали Бога и молились друг за друга.

Благодаря Олегу, вернее, его настойчивости, я стал учиться в Свято-Тихоновском институте. Сам-то он ушел после второго семестра, а меня толкал до диплома. Он много читал и был в курсе всех церковных событий. Это сейчас все можно найти в интернете, а тогда у меня таким интернетом был мой приятель Олег.

Священником я стал еще при жизни отца Павла, а умирая, он велел Олегу идти по жизни со мною рядом. Не знаю, как Олег понял слова нашего духовника, но с тех пор он принялся активно вмешиваться в мои священнические дела, а этого я допустить не мог. Сперва вежливо намекал, но потом был вынужден говорить прямо.

Мой товарищ, обидевшись, прекратил со мной всякое общение. За эти годы он сменил несколько храмов, безуспешно пытаясь где-нибудь остановиться и прирасти душой. Но прирасти не получалось и нового отца Павла найти не удалось. Пару раз я пытался разрешить ситуацию, правда, безуспешно. Конфликт углублялся.

Тяжелая болезнь, которой заболел Олег, нас наконец примирила. Я пришел к нему домой, и первое, что мы сделали, взаимно попросили друг у друга прощения. Потом я принимал его исповедь, соборовал и причащал. Уже на пороге, прощаясь, я сказал:

— Знаешь, мне очень жалко этих лет. Сегодня мы примирились, но снова стать друзьями у нас уже вряд ли получится. И это обиднее всего.

Все, говорю себе, пора вставать. Внезапно дверь в комнату порывисто открывается и с размаху бьет в платяной шкаф. Входит трехлетняя Лизавета, дедова любимица и просто друг. В руках у нее детская пластмассовая труба. Труба хоть и пластмассовая, но трубит очень громко и на удивление противно.

Я накрываюсь одеялом с головой, но от пластмассового рева оно не спасает. В панике накрываюсь еще и подушкой. Лиса довольна произведенным эффектом. Она просовывает трубу в щелочку между подушкой и дедовым ухом и дует в нее снова и снова.

Как известно, беда не ходит одна. И на самом деле, в комнату деловой походкой вразвалочку заваливается еще и полуторагодовалая Полинка. От бабушки ей досталась большая жестяная коробка, изначально предназначаемая исключительно для сыпучих пищевых материалов.

Почему-то в той еще прошлой жизни хозяйки с увлечением скупали эти огромные коробки кубической формы. Не помню, чтобы у нас в них что-то такое хранилось. Годами они сами стояли на полках и постоянно мешались. И вот наконец им было найдено достойное применение. Оказывается, если по этой коробке врезать чем-нибудь тяжелым, она издает характерный звук, схожий со звуком барабана.

В одной ручонке у Поленьки такая коробка, а в другой — китайские костяные палочки для приема китайской еды. В свое время мне подарил их один хороший человек, и однажды я даже попробовал ими воспользоваться, но безуспешно. Пришлось вернуться к традиционной вилке. А палочки лежали и терпеливо ждали своего часа. И вот дождались. Бабушка еще вечером пожертвовала их девчонкам, и теперь они ходят по квартире и добросовестно лупят ими по жестяной таре.

Однажды я не выдержал и отобрал-таки у Лизаветы ее ужасную трубу. Та пожаловалась маме, и ко мне в комнату немедленно заявилась целая делегация из бабушки, дочери и одновременно мамы Лисы и Полинки. Те, кстати, тоже заявились.

— Дедушка, немедленно отдавай трубу! И пожалуйста, не мешай ребенку проявлять креативность. Своим запретом ты подавляешь в ней инициативу и вводишь в состояние стресса.

Понятно, дудеть с утра до вечера деду в ухо означает проявлять креативность.

Проголосовали и общим решением собрания трубу у меня отобрали. И вот сегодня с самого утра я подвергся творческой диверсии. Что было делать? Ведь что-то нужно было делать. И тогда я решил брать инициативу в свои руки.

Высунувшись из-под подушки, я протянул руку и сказал Лисе:

— А вот так ты умеешь?

И, взяв трубу подобно горну, протрубил что-то отдаленно напоминающее бодрое пионерское: «Ту-ту-ду-ду!»

В первый раз в своей жизни я видел человека, потрясенного моим исполнительским талантом. Всем своим видом Лиса показывала, как она меня уважает. Даже Полинка и та на время прекратила лупить по жестянке.

— Ну-ка, барышня, будьте любезны, подайте сюда ваш барабан. Спасибо. И палочки. А теперь наслаждайтесь.

И я лихо отстучал какую-то мелодию из своего далекого прошлого.

— А теперь слушай мою команду! Становись! Отряд имени пионера-героя Марата Казея построен! Равняйсь, смирно! Отряд, за дедом шагом марш!

И я запел:

Мой маленький отряд немедленно построился и дружно замаршировал по комнате. Даже Полинка старалась не отставать и, потешно раскачиваясь из стороны в сторону, громко вместе со всеми топала ножками.

Спроси меня еще минуту назад, какое имя носил пионерский отряд нашего 4-го «б», того самого, в котором я учился сорок лет назад, точно говорю, я бы не вспомнил. А в эту минуту словно перенесся в те далекие дни. Лиса трубит, Полинка стучит, а дед распевает бравурный пионерский марш. И все трое дружно, в ритме марша печатают шаг по паркету. И долго бы еще мы так ходили, если бы не дочка, мама моих внучек. Пришла и все нам испортила: