А это письмо из санатория я берегу, так, на всякий случай. Вдруг слухи начнут доходить, тогда я ему записочку из его детства заказным письмом и отправлю.

Детство мое прошло в постоянных разъездах. Сегодня вспоминаю эти бесконечные переезды вслед за отцом из одного гарнизона в другой и удивляюсь: как мы так жили? У нас почти не было мебели, а ту, что была, язык не поворачивается назвать мебелью, зато имелся в наличии целый набор огромных немецких чемоданов, самый большой из которых так и назывался «Великая Германия», в них умещались почти все наши вещи.

Прибывая на новое место службы, папа для каждого члена семьи привозил из части металлические солдатские кровати на колесиках и с панцирными сетками. Конечно, они были не очень удобные, но и в них имелась определенная прелесть. Однажды в Монголии во время землетрясения моя кровать благодаря колесикам только и делала, что каталась из одного угла комнаты в другой.

Когда мне исполнилось семь лет, наша семья вернулась в Советский Союз. До тех пор пока отец не получил новое назначение, нам нужно было где-то временно перебиться, и мы остановились у бабушки под Москвой. Потом родители уехали обживаться на новом месте, а я остался жить с бабушкой и здесь же пошел в первый класс.

Бабушка обитала в старой железнодорожной будке в десяти метрах от главного хода. Всякий проходящий мимо поезд заставлял наш домик буквально подпрыгивать на месте. Поначалу мне было страшно, но потом я привык и уже не обращал на поезда никакого внимания. Будку еще в двадцатые годы разделили на несколько однокомнатных квартир с индивидуальной печкой на каждой кухне. Сейчас пытаюсь вспомнить, где спала бабушка, и никак у меня не получается, потому что единственную кровать занимал лежачий дед, а мне каждый вечер раскатывали под окошком матрасик.

В первый раз в первый класс меня повела сестра, она старше меня на целых десять лет, я тогда воспринимал ее моей второй мамой. Сестре не нашлось места в доме у бабушки, и она на время остановилась у других наших родственников. Почему-то она училась в первой школе, а меня повела в четвертую. У них в первой школе еще до войны учился сам штандартенфюрер Штирлиц. В те годы, правда, он еще не был знаменитым разведчиком, зато только-только снялся в роли князя Болконского в фильме «Война и мир».

Сестра рассказывала, как однажды Штирлиц, все еще ощущая себя в роли князя, приехал в родную школу на вечер выпускников, стоял в знаменитой позе Наполеона со скрещенными на груди руками и смотрел в зал. Всю жизнь я потом завидовал сестре, что она училась в одной школе со Штирлицем. Зато четвертую школу в военном 1942 году заканчивала моя мама. В год выпуска всех мальчиков из маминого класса призвали на фронт, и назад никто из них не вернулся.

Помню, как мы вместе с ней рассматривали фотографию их выпуска. Мама показала на одного из ее одноклассников:

— Какой же был сорванец! Дня не проходило, чтобы с ним чего-нибудь такого не произошло. Большинство наших ребят жило на той стороне железной дороги, и вот однажды рано утром шел он в школу, переходил пути и наткнулся на останки погибшего человека — бедолага попал под колеса, и ему отрезало голову. Мой одноклассник не придумал ничего лучшего, как нацепить эту голову на палку и принести ее в школу. На уроке он залез под парту и вместо себя поднял эту голову на палке. Учительница рухнула в обморок, и кончилось все это грандиозным скандалом.

— А что было потом?

— Потом он стал Героем Советского Союза и погиб где-то здесь, в наших местах в Белоруссии. Вернее, сперва он погиб, а потом ему присвоили это звание. Война из хулиганов творила героев.

Я шел в первый класс, в школу, где раньше училась моя мама, ее не было рядом со мной, и я по ней тосковал. Зато одна только мысль, что, может, за этой старинной партой когда-то, очень давно, сидела она, согревала. Возможно, из-за этого меня постоянно тянуло в школу. Мы учились во вторую смену, а я никак не мог дождаться своего времени и приходил в школьный двор за два часа до начала занятий. Благо наша будка стояла почти напротив школы.

От бабушки я не ощущал какой-то любви, и относилась она ко мне скорее как к постояльцу. Хотя трудно любить того, кого не знаешь, ведь раньше она обо мне все больше слышала, а если и видела, так только совсем младенцем. Зато Вовку, моего ровесника и двоюродного брата, бабушка боготворила. Он жил недалеко и частенько забегал к нам в будку перекусить. Мой брат любил поработать ложкой, а потом еще и тарелку облизать.

— Баб, смотри, какая чистая, ее и мыть теперь не надо.

Бабушкино лицо, умиляясь, расплывалось в улыбке, она гладила внука по головке и ставила его тарелку в горку чистых. А мою миску, как бы я ни старался и ни вылизывал ее, бабушка все равно потом мыла. Вовка — нормальный пацан, но только бабушка его любила, а меня нет, от этого мне становилось обидно, и я отказывался есть из облизанной Вовкой тарелки.

Мой приятель Игорек жил в квартире как раз напротив бабушкиной. Его маму, простую неграмотную крестьянку, звали очень смешно, тетя Мотя. Это сейчас я знаю, что Мотя значит Матрона, а тогда, в моем представлении, звукосочетание «тетя Мотя» было верхом несуразности. Мотя, а также ее муж, дядя Петя, здоровенный дядька, много старше жены, угрюмый и вечно во хмелю, и приходились Игорьку родителями.

Помню, захожу чего-то к соседу. Сидит Игорек на кровати, перед ним две большие тарелки, в одной — апельсины, другая полная грецких орехов.

— Иди, Санек, апельсины рубать будем, а то мне одному скучно.

Это сейчас в любом магазинчике, куда ни глянь, лежат горы фруктов, а тогда апельсины были редкостью и грецкие орехи тоже. Мой папа уже носил немалые погоны, но чтобы вот так, лоханями, мы апельсины не ели. Понятно, что Игорешины родители денег тоже не печатали, просто они безумно любили своего единственного позднего ребенка, а потому так же безумно его баловали. Особенно тетя Мотя. У меня до сих пор осталось в памяти, как она причитала:

— Уж так люблю, так люблю касатика! Он заснет, а я его одеколонщиком-то везде и намажу.

Пристроившись поближе к лохани, я очистил апельсин и прикидываю, куда бы кожуру пристроить. Игорек прочитал мои мысли, забрал у меня из рук шкурки и бросил их на пол:

— Кидай, Санек. Мамка придет — уберется.

Не прошло и получаса, как весь пол в комнате был замусорен нами донельзя. Вдруг открывается дверь, и входит тетя Мотя. Я на миг представил, как на подобное хамство отреагировала бы моя мама, и от страха заерзал на месте. Но мой приятель Игорек даже бровью не повел, а его мамка, не говоря ни слова, принялась убирать за нами.

Однажды ночью меня разбудил отчаянный женский крик. Кто-то бегал вокруг дома и истошно вопил высоким женским голосом:

— Ой! Спасите нас кто-нибудь! Помогите же, люди добрые!

В ответ, точно эхо, кто-то вторил ей густым басом: — Врешь, не уйдешь! За Родину! За Сталина! Потом недовольное бабушкино ворчание:

— Петька, паразит, опять завоевал. Когда уж он угомонится?

Было очень страшно, а оказалось, это дядя Петя, перебрав, гонял тетю Мотю с Игорешей вокруг нашей будки. В тот момент, с топором в руках, он, преодолевая колоссальное притяжение земли, упорно пытался догнать беглецов. Уже много лет подряд, из года в год, с ножом, топором или молотком в руках, он поднимался в атаку, но, слава Богу, всякий раз безуспешно. И каждый раз моя бабушка вставала с постели и шла прятать беглецов на чердаке своего сарая.

Вот и в эту ночь ей снова пришлось идти открывать замок на сарае, в противном случае гонка угрожала продолжиться до утра. А дядя Петя, оставшись без противника, возвращался домой и смиренно допивал все то, что еще оставалось в бутылке. Кстати, один раз он перепутал емкости и напился керосину. Это сегодня кругом один газ, а тогда еду на керосинках готовили. Другой, глядишь, к утру и преставился бы, но дядя Петя, испытанный боец, по-моему, на такую мелочь даже и внимания не обратил.