— Бэмби-папа! Бэмби-мама!

После прогулки мы собрались пообедать там же, в «Замке Зеваны». Зевана — в славянской мифологии вечно юная богиня охоты и покровительница охотников. В ресторане на месте одной из стен расположился огромный витраж Зеваны высотой в несколько метров. На нем богиня с луком в руках и в окружении зверей. Пока мы ждали свой заказ, мама, взяв Приму на руки, пошла вместе с ней рассматривать внутреннее оформление ресторана. А поскольку основной темой заведения является охота, на стенах разместили охотничьи трофеи: в одном месте — рысь, в другом — голову кабана-секача с огромными клыками, а сразу над выходом — голову оленя с рогами.

Казалось бы, двухлетний ребенок вообще не должен обращать внимания на какие-то там чучела, но Лиса, сидя на руках у мамы, вытянула ручку в сторону оленьей головы:

— Мама, Бэмби! — И неожиданно заплакала. — Мама! Бэмби!

Ночью Лизавета часто просыпалась, а просыпаясь, снова плакала, и всякий раз звала своего друга-олененка. В конце концов мама была вынуждена включить айпад и поставить малышке ее любимый мультик.

Утром я, как обычно, предложил всем нам наконец-то отправиться в зоопарк. На что матушка резонно возразила:

— Какой может быть зоопарк? Посмотри, ребенок не справляется с нахлынувшим на него потоком впечатлений. Нет, сегодня начнем день с посещения храма.

И мы отправились в кафедральный собор.

Я вел машину, а про себя все думал: может, вовсе и не поток информации виноват в том, что Алиса этой ночью так плохо спала. Может, каким-то образом она поняла, что, прежде чем водрузить голову оленя на стену в ресторане, предварительно его нужно было умертвить? Ведь через весь мультфильм проходит мысль о безжалостном человеке-охотнике. А что, если она догадалась — он убил-таки ее Бэмби!

В соборе бабушка с Лизаветой подходят и прикладываются к храмовым святыням. Елизавета любит целовать иконы, делает это всегда истово и с большим удовольствием. Перед мощами святого мученика младенца Гавриила я ей предложил:

— Давай положим поклонник перед святым и помолимся о твоем друге Бэмби.

Лизавета смотрит на меня и тут же кланяется. Мне очень нравится наблюдать за моей внучкой и за тем, как она кладет поклоны, тоже. Очень уж это у нее хорошо получается. Кланяясь, она не встает на коленки, а делает то, что мы обычно называем поясным поклоном. Только у нее поклон завершается не как у нас касанием пола кончиками пальцев, а тем, что дитя достает лобиком до самой земли и замирает в этой позе таким смешным треугольничком.

Каждое следующее утро нашего короткого отпуска я все пытался отправиться с Алисой в зоопарк, но матушка оставалась непреклонной:

— Хватит с ребенка сильных эмоций, лучше пойдем в городской парк кататься на паровозике.

— Нам завтра уже уезжать, а я так ни разу и не побывал в зоопарке. Ты хочешь, чтобы мысль об утраченной возможности вернуться в дни моей юности не оставляла меня весь год?

Матушка подумала и согласилась. Так наконец мы оказались в зоопарке.

Все изменилось до неузнаваемости. Оно и понятно, за тридцать-то лет. И изменилось, разумеется, не в лучшую сторону. Зато я нашел моего старого приятеля — аиста марабу. Он совсем не изменился. Все такой же, стоит на одной ноге, задумчивый и печальный.

— Привет, старина. Вот зашел тебя навестить, помнишь, как тогда, в годы нашей с тобой юности. Где пропадал? Это долгая история, брат. Когда снова зайду? Не знаю, возможно, еще лет через тридцать. Зато я привел с собой мою Лизавету. Знакомься, теперь она станет навещать тебя.

Но моей Лизавете неинтересно любоваться на старого ворчливого марабу, ей хотелось посмотреть на игривых медвежат. И еще на ослика, а еще… да много на кого еще, но только не на марабу.

— Бэмби!

Тут дитя подпрыгивает от радости и бежит к клетке с благородным оленем.

— Деда! Бэмби!

Она карабкается на ограждение и тянет к нему ручонки. Олень, привыкший, что посетители его постоянно подкармливают, направляется и к моей Лизавете. Та старается дотронуться до его рожек и продолжает что-то говорить. Потом поворачивается в мою сторону и делает губками поцелуй. И я понял, о чем моя внучка говорит с оленем. Бывает же такое, когда люди начинают понимать, о чем говорят животные и маленькие дети.

— Бэмби, мой дорогой Бэмби! Я так волновалась. Думала, злой охотник тебя догнал. Мы с дедом в церкви о тебе молились. А еще я положила поклон.

Как хорошо, что ты жив, Бэмби! Я тебя очень люблю. Пожалуйста, береги себя, а я каждый день буду класть за тебя поклоны. Хочешь? Ты только живи, Бэмби!

Утром в храм приходил Файзула.

— Уезжаю, батюшка. Все, пора домой. Хватит, тринадцать лет я живу в Подмосковье. Родину уже забывать начинаю. Спасибо тебе. Твой дом всегда был для меня открытым, и в трудную минуту я мог рассчитывать на твою помощь.

У Файзулы пять человек детей. И он любит их всех. Работая здесь, за тысячи верст от дома, ему удалось помочь всем своим детям. Сейчас у каждого своя квартира в городе или дом в родном селе. Все получили высшее образование. Младшего выучил у нас в России.

— А что не весел? Радоваться надо, домой возвращаешься.

— Конечно. Только сыновья мои все уже здесь. Старший — врач, людям помогать должен, а он на стройке работает. Младшего мечтал в медресе отдать, Богу обещал, что служителем станет, а он тоже на стройку подался. Два диплома о высшем образовании получил, а зачем? Жадными стали, доллары копят. Отец взаймы на билет денег попросил, не дали.

Сейчас думаю, может, я что-то неправильно делал, а, батюшка? Может, не квартиры нужно было для них зарабатывать, а о чем-то другом, более важном заботиться?

Файзула разговаривает со мною, а сам в это время ставит перед иконами свечи, размашисто крестится и прикладывается к образам, что лежат у нас на аналоях. Со стороны посмотришь, настоящий православный христианин. Но нет, он продолжает оставаться мусульманином и нас, православных, почему-то тоже причисляет к своим единоверцам.

Пытался объяснить ему существующую между нами разницу. Он меня внимательно слушает, соглашается и машет головой, мол, да-да, а потом идет и снова ставит свечи.

— В Москве на рекламном щите прочитал: «Хотите внуков? Купите квартиру вашим детям». Я купил, а внуков нет. Понимаешь, я уже старый, больной, а внуков все нет. Корю себя, зачем из дому уехал, зачем их одних оставил. Слово дал, с детьми не получилось, так я внуков людьми растить буду. А их все нет. Годы идут, руки опускаются.

Год назад последнюю дочь замуж выдал. Свадьбу им сделал. Год прожили, и тоже ничего. Говорят, не получается. Отец Максим, ты его знаешь, молиться, говорит, надо. Вот вернусь домой и буду просить, чтобы Бог дал мне внуков.

Файзула заплакал, он вообще часто плачет. Придет к нам в храм, встанет рядом с иконой, есть у него любимый образ Пресвятой Богородицы, и плачет. Может, эта способность и помогла ему выжить на чужбине.

Человек страдает, у него нет внуков. Другой страдает, потому что они у него есть и он о них постоянно переживает. Дети между собой не ладят, и это отражается на внуках. Постоянная мысль, как сложится их судьба, тревожит душу и не дает покоя.

Отпевал недавно женщину, по сегодняшним меркам еще нестарую. У нее было больное сердце и двое детей, мальчик и девочка. Муж ее уже умер, дети выросли, женились, и она осталась совсем одна. Потому внуки для бабушки и стали отдушиной и одновременно душевной болью.

На самом деле ее дети живут обычной жизнью, как и все остальные, не лучше и не хуже других. Но для бабушки все виделось совсем в иных красках. Она любила их, молилась о них и часто плакала. Точно как Файзула. Я убеждал ее:

— Анна, если завтра твое сердце остановится и ты уйдешь, думаешь, в жизни твоих детей что-нибудь принципиально поменяется? Они станут жить по-другому?

— Думаю, что нет.

— Зачем тогда себя изводишь?