— Увы, уже скоро объявят регистрацию на мой рейс до Новосибирска.

— И все-таки, — не успокаивается армянин, — почему вы мне поверили?

— У вас лицо порядочного человека. У вас глаза подкупающие, в них посмотришь и мимо не пройдешь.

Дома я пересказал наш разговор матушке.

— Не понимаю, что она такого разглядела в его лице? Я сам его все это время изучал. Самое обыкновенное армянское лицо, таких вокруг множество.

— А я знаю, — отвечает матушка, — просто в тот момент, когда им понадобилась помощь, в нем отразилось лицо его матери-христианки. Ты же знаешь, как Лусаберь молится о своих детях, тем более о путешествующих. А ее глазам невозможно не верить.

Когда-то в Москве, поступая в Богословский институт, я писал вступительное сочинение на эту тему. И кстати, заработал пятерку. Правда, вместо сочинения у меня получилось что-то больше похожее на социологическое исследование, но, наверно, экзаменаторы от нас этого и добивались.

Начало девяностых, благодатное время для подобного рода исследований, изобилующее яркими и даже кричащими примерами человеческих трагедий. Время, когда каждый всеми был оставлен на произвол судьбы и выживал сам, как мог. Хаос из множества никому не нужных, невостребованных людей, все еще не оставляющих надежду, что кто-то непременно должен о них позаботиться.

Ведь еще совсем недавно мы жили по другим законам, потому и разум отказывался верить в реальность происходящего с нами. А кто-то, понимая, что спасение утопающих есть дело рук самих утопающих, переставал надеяться на «доброго дядю» и на свой страх и риск пускался в самостоятельное плавание.

Мы вспоминали это время в нашей трапезной воскресным летним днем после отслуженной литургии. Лето в тот год выдалось особо жарким, уже два месяца, как не было дождей. Вокруг горели леса, и удушливый дым от тлеющих торфяников заволакивал Москву. Мой друг отец Виктор в те дни, навещая нас, всякий раз привозил с собой по целой упаковке кваса. Мы ставили его в холодильник, охлаждали и пили.

Помню, как, прячась в трапезной от всепроникающего запаха гари, мы сидели за столом, пили холодный квас и слушали одного из наших клирошан:

— Я тоже тогда решился торговать. Действительно, трудное было время. Прежде работая в институте, преподавал математику. Зарплату нам постоянно задерживали, а на то, что мы получали, выживать становилось все проблематичнее. Многие стали искать заработка на стороне, ну и самый известный способ — это торговля. Торговали кто чем, кто-то пек булочки с пирожками и выпечку сдавал в ларьки, кто-то взялся за машинную вязку свитеров. Знаю одного нашего коллегу, школьного учителя, так тот своим же ученикам по ночам водку на розлив продавал. Кстати, его дела пошли резко в гору, сейчас у него уже целая сеть магазинов.

Я стал ездить за товаром в Турцию и Китай. Возил большие партии, начинал, понятно, с малого.

Увлекательное это дело — «челночить». И мир посмотрел, и денег заработал. Знаете, со временем даже появляется азарт. Думаешь: так, а сколько на этот раз мне удастся выручить за каждый вложенный рубль? Накормить семью или оплатить коммуналку, об этом уже речь не шла. Главное — всякий раз превзойти предыдущий результат.

Дела и на основной работе у нас тогда уже начали выправляться. С торговлей можно было бы и завязать, а не получалось. Азарт — это тоже какая-то форма зависимости, что-то такое, похожее на наркотики. Помню, однажды попали на бандитов, пока не освободили, почти сутки просидел под пистолетом. Зарок давал: Господи, помоги только выбраться из этой передряги живым и здоровым, все брошу и вернусь на кафедру. Выбрался, от бандитов нас освободили, а от страсти своей я так и не освободился.

То, что торговля, в частности для меня, превратилась в самую настоящую страсть, я тогда еще не понимал. И особо не тревожился, что всякий раз, рассчитываясь за какой-нибудь товар, покупаемый для себя или для семьи в магазине, я в уме машинально высчитывал упущенную выгоду от недовложенных в дело денег.

Как-то возвращаюсь я из Москвы после успешной сделки. Мне удалось на всю очередную партию привезенного товара «наварить» чуть ли не двести процентов прибыли. Душа ликовала, еще бы, на плече висела сумка, полная денег. Зашел на автовокзал, купил билет и, поскольку до отъезда еще оставалось время, решил немного перекусить.

В ресторанах я тогда не питался, в кафе тоже старался не заходить, экономил. Возьмешь где-нибудь в ларьке беляш, булочку побольше и бутылку самого дешевого пива. Отойдешь на пару метров в сторону и кушаешь на свежем воздухе. Понятно, что это тебе не «Арагви», но главный принцип «дешево и сердито» выдерживался на сто процентов. В тот раз я поступил как обычно. Приобрел вышеуказанный проднабор, правда, вместо булочки на радости позволил себе взять два больших беляша, и разместился недалеко от киоска.

Ем и наблюдаю, как к этому же ларьку подходит бомжара и тащит за собой несколько сеток с бутылками, тогда их здесь же и принимали. Противно, конечно, от него воняет, а ты ешь и вынужден всю эту вонь нюхать и терпеть. Лотошник принял пустую тару, и слышу, как бомж заказывает:

— Будьте любезны, мне…

И берет самую дорогую бутылку водки, кусок ветчины, потом еще чего-то, но тоже самое лучшее и самое дорогое.

Я стою здесь же рядом, по инерции все еще продолжаю жевать и вдруг отчетливо осознаю, что у меня на плече висит сумка, реально набитая деньгами, что на эти деньги я вместе с семьей мог бы жить как минимум год, ни в чем себе не отказывая. Но при этом я давлюсь копеечным беляшом, запивая его самым дешевым пивом. В это время передо мной нищий человек, если это создание вообще можно называть человеком, покупает деликатесы, которые я позволяю себе только по великим праздникам. Меня это взбесило. Прекращаю жевать и спрашиваю:

— У тебя чего, мужик, сегодня день рождения?

— Почему день рождения? — усмехается бездомный. — Мы всегда так едим. Ты небось думаешь, что ты белая кость и ты лучше меня? Ошибаешься, дядя. Это я белая кость. Я — человек, свободный от всех обязательств, живу как хочу, люблю себя и позволяю себе все самое лучшее. А ты — раб, всю жизнь только и делаешь, что горбатишься на кого-нибудь и за это жрешь свои беляши с собачатиной.

Сказал, как отхлестал, и пошел. Я от обиды и негодования даже дар речи потерял, но потом пришел в себя и понял: а ведь он прав. Не знаю, насколько он свободен, но то, что я всего лишь жалкий раб своей страсти, это точно, и пирожки, жаренные в прогорклом масле, с начинкой непонятного происхождения — мой удел и яркое тому подтверждение.

Ехал домой и всю дорогу молчал. Точно так же молча несколько дней приходил в себя, а потом все, как отрезало. Вернулся назад к своим студентам, и больше уже я этими делами не занимался.

— Я, — перехватывает инициативу отец Виктор, — тогда еще холостяк, в начале девяностых только перебрался в столицу на постоянное жительство и снимал комнату с окнами, выходящими в торец соседнего дома. С первого же дня обратил внимание на окна дома напротив, во-первых, потому, что в одном из них разглядел молодую симпатичную девчонку, а во-вторых, ничего другого из своих окошек, даже при всем желании, мне все равно бы увидеть не удалось.

Периодически я наблюдал, как она выходит на балкон, чем-то там занимается и потом возвращается в дом, — продолжал отец Виктор. — Со временем визуально познакомился и с ее мамой, даже узнал, что та работает на АЗЛК. Жили они вдвоем с дочерью в трехкомнатной квартире, а я, словно в телевизоре, ежедневно наблюдал обычный рутинный быт обычной московской семьи. Наверняка и они, встречаясь со мной, узнавали своего соседа по окнам напротив, но не здоровались. Не принято в больших городах здороваться с незнакомыми людьми.

Каково же было мое удивление, когда однажды на балконе возле молоденькой девушки я увидел парнишку в форме курсанта военного училища. Поначалу предположил, наверно, брат или знакомый, но потом, заметив в окошке, как они целуются, понял. Пять галочек на рукаве его форменного кителя говорили, что курсант максимум через год станет офицером и ему нужна та, которая согласится поехать за ним реально на край света.