— Вы его искали?

Она качает головой:

— Я его и сейчас ищу. Где только ни была. На многие километры вокруг все бомжатники обошла. Вам рассказать о тех людях, что я видела, с кем разговаривала, не поверите. Раньше я тоже не представляла, что можно так жить.

Мы помолчали, и я спросил:

— А ворона, ваша Каркуша, тоже больше не появлялась?

— Знаете, когда искала сына, исходила пешком всю округу. Одного леса сотни и сотни гектаров обошла. Иду однажды и как закричу: «Сыночек, родной! Прости меня! За все прости! Домой, возвращайся домой!»

Вдруг слышу, где-то высоко-высоко над кронами деревьев:

— Мама! Мама!

И голос такой резкий, нечеловеческий. Я снова:

— Сыночек!

А в ответ:

— Мама! Мама!

Тогда я догадалась, ворона наша кричит. Каркушка.

Появилась. На ветку села и смотрит на меня, вот так, боком, глазки-бусинки. И я на нее смотрю. Уж как ни звала ее, ни просила, а ближе не подлетела.

— Ты тоже считаешь, что это я во всем виновата? Ответь мне, ворона!

И вдруг мысль: раз Каркуша здесь, так, может, и сын мой где-то рядом. Они же вместе ушли. Вот возьмет сейчас и покажется из-за деревьев.

Долго я так стояла в надежде, закрыв глаза руками. Вдруг подойдет, обнимет и скажет: «Мама, пойдем домой».

Глаза открыла. Смотрю, нет сына, а Каркушка на самую верхнюю ветку забралась, нахохлилась и сидит.

— Простите меня, все простите! И ты, Каркуша, прости!

Птица, казалось, все поняла, взмахнула крыльями и спланировала вниз. И как раньше, устроилась у меня на плече. А у меня снова мысль, отчаянная: «Теперь, кроме этой вороны, никто не назовет тебя мамой».

И ощутила я себя такой же вороной. Явственно. С двумя большими перебитыми крыльями. Всегда одинокой, до конца дней обреченной скитаться по миру и кричать: «Сыночек, прости меня!» Тогда я впервые дала волю слезам. Благо вокруг никого. Досыта откричалась.

Жила одна. Чем дальше, тем хуже стала ощущать себя в своем новом доме. Два этажа жилых, а еще чердак, приспособленный под гостевые комнаты. Чтобы просто все обойти, время надо. В такой дом детей бы с десяток, всем бы хватило места, а я все одна и одна.

Однажды утром уже собираюсь отъезжать на работу, обернулась на дом, вот так глянула на него и поняла, чего я хочу. За последние месяцы моего одиночества вызрело у меня единственное желание: уехать из этого опостылевшего места. Не нужен мне этот дом.

Перебралась в город, сняла квартиру. Дом не оставляла, регулярно наведывалась. Сажала грядки, косила траву, паутину обметала. Приедешь, поправишь забор, что-то подкрасишь. Дом должен смотреться жилым.

Наконец пришло время, решила я от него избавиться и выставила на продажу. Обращалась в контору и сама, сложа руки, не сидела. Давала объявления в газету, развешивала листочки на заборах и дверях подъездов.

Находились желающие. Приезжали многочисленные покупатели, ходили по комнатам, смотрели. Дом нравился, но не продавался. Даже если с кем-то договаривались, потом обязательно находилась у них какая-то причина, и сделка расстраивалась. Казалось, будто дом сам «не хотел продаваться».

Сперва эта мысль мне показалась дикой, но потом стала замечать еще большие странности. Чем дальше я уезжала от дома, тем хуже начинала себя чувствовать. Однажды познакомилась с одиноким мужчиной, уехала за ним в другой город. Жила в этом городе какое-то время, потом заболела. Лечилась, но ничего не помогало. Мне становилось все хуже и хуже. Врачи велели готовиться к операции. Я подумала, надо бы съездить дом проведать. Еще неизвестно, как надолго затянется болезнь.

Переночевала в своем доме ночь, другую и поняла, что мне становится легче. Через неделю от болезни остались лишь неприятные воспоминания. С тех пор я уже не рисковала уезжать далеко от дома. Но и жить в нем тоже не могла. Тогда я вернулась в свой город и стала ухаживать за больными одинокими стариками. А что, очень удобно. Всегда тебе еда и крыша над головой. До сих пор продолжаю этим заниматься.

Еще надеюсь, что когда-нибудь все-таки удастся продать дом. Правда, за эти годы он заметно обветшал. Дома, они, как люди, без любви умирают. Дом нуждается в хозяине, в сильных заботливых мужских руках. А я, — она посмотрела на свои ладони, — хоть и многое могла когда-то, стала уж не та, что раньше.

В зале вокзала вновь зазвучал голос диктора, приглашающего на посадку очередную партию пассажиров. Моя собеседница прислушалась:

— На Брест, это мой. Простите, я вас заговорила.

Зябко поежившись, она накинула на голову большой теплый платок черного цвета.

— Прощайте, и всего вам доброго. — Женщина встает, опираясь на спинку металлического сиденья. — Ноги уже никуда не годятся. Старость — не радость. Кстати, а вам дом не нужен? Хороший, каменный, недалеко от Бреста. Нет? Ну, тогда я пойду.

Я встрепенулся:

— Постойте. А в монастырях вы не пробовали искать? Может, он в монахи ушел. А что, вполне правдоподобно. Раз по милицейским сводкам нигде не числится, значит, жив. Вы только не отчаивайтесь и, пожалуйста, не переставайте надеяться.

Она улыбнулась.

Как раз в этот момент закончилась подборка музыкальных клипов, что прокручивались раз за разом на больших экранах в зале ожидания на втором этаже Белорусского вокзала. И снова загадочная Линда на фоне корпусов заброшенного цементного завода кричит о своем вороньем одиночестве.

«Я же как ворона!»

Женщина направляется к эскалатору. Я провожаю ее взглядом. Она не оборачивается.

Опущенные плечи. Ей холодно и не к кому прислониться. Внуки к ней не прижмутся и не согреют. Она идет, точно птица, переваливаясь и тяжело переступая ногами. Большой темный платок, свешиваясь по бокам, дополняет образ. Старая одинокая ворона.

«Я лечу, как летит ворона!» — надрывается Линда.

Эх, и на самом деле, ей бы сейчас, как в песне, взмахнуть руками, подняться высоко над деревьями да полететь, а она не может. Крылья у нее перебиты.

Чем ближе становился день разлуки с семьей, тем больше Семен мрачнел, чаще вздыхал и почти не вступал в разговоры. Дело в том, что его семья полным составом, включая жену и двух мальчиков, четырех и тринадцати лет, улетала на постоянное место жительства в Австралию. Папа из-за крючкотворства тамошних чиновников вынужден был оставаться на родине. Еще целых два года ему предстояло жить в одиночестве и общаться со своей семьей через монитор от компьютера.

Конечно, волновался не только папа. Переживала и мама, и, разумеется, дети. Во всяком случае, старший тринадцатилетний Антон точно не представлял, как они теперь станут жить без папы.

А отец молчал-молчал и надумал: прежде чем дети уедут, каждому из них подарить какую-нибудь стоящую вещь от него, от папы, чтобы помнили. Нужно было только решить, что именно. Потому как подарок должен быть необременительным, лететь предстояло очень и очень далеко, да еще и с пересадкой в Японии.

С младшим проще. Он и игрушке будет рад. Малышу папа купил машинку, да не простую, а с моторчиком. С тех пор мальчик с машинкой не расставался. Даже укладываясь спать, он ставил ее в гараж, что устраивал у себя под подушкой.

Со старшим сложнее. Когда человеку исполняется тринадцать, то трудно понять, он уже взрослый или все еще ребенок? Но в любом случае машинкой здесь не отделаться.

А что, если я подарю ему сапожки? Да, такие, как у легендарного «Крокодила Данди». Настоящие, с каблуком из натуральной кожи светло-коричневого цвета.

Нужно сказать, что Семен, готовясь к эмиграции, прочитал все, что только можно у нас найти о далеком Зеленом континенте. И конечно, пересмотрел множество австралийских фильмов и фильмов о самой Австралии. Неудивительно, что Пол Хоган стал для него кумиром.

Помню, однажды зайдя к нему в гости, увидел висящую на стене широкополую шляпу, украшенную зубами крокодила.